Важно не то, что он видит в Мценском уезде, а как он видит.
В самом Мценске его поразило обилие церквей. "Одна, две, четыре, шесть, семь... все разные, игрушечных стилей, яркие, словно декорация из национального балета. Все такое знакомое, по книжкам, но почему-то никогда не приходило в голову, что оно существует..."
Яркие церкви, это -- в некотором роде история, и притом русская. Горожанин ее не знает и наивно заявляет, что он даже про нее забыл.
Но, кроме заключенной в пространстве и времени истории, есть еще вечная природа. И ее впервые увидел горожанин: "Глаза никогда не видели, как показываются цветы из земли", -- говорит он. Не в цветочном же магазине, в самом деле, глазеть, как растут цветы.
И горожанин начинает делать все новые и новые открытия. Знакомится с цветами, полями, где он открыл с большим удивлением межу, поросшую кашкой и цепкой лебедой, знакомится со зверями и ацтеками. Ведь он никогда не видал возвращения деревенского стада. Оно было для него то же самое, что и "водопой жирафов в Сенегамбии".
Я не буду следить за всеми открытиями и приключениями нашего горожанина. Замечу только, что все эти открытия окончательно сбили его с толку. "Вспоминать ли о других днях? Все как один. В полях -- Эдем, в роще -- Эдем и у стога сена, и всюду, где небо, земля и никого вокруг. Но встретишь людей, -- и опять темные, запутанные узлы, мое да -- их нет, их нет -- мое да "...
И городской житель начинает философствовать: "Я видел ясное небо, заросшие бурьяном пустыри у нищенских домов, прекрасную землю до края неба и на этой земле полунищих людей... Отчего все это? В редакциях толстых журналов, конечно, знают. И я когда-то в городе знал, но сейчас забыл"...
Его недоумение очень характерно. Городской читатель нового типа смотрит на деревню через ходячую книгу, покупает свой "взгляд" у букиниста. В итоге -- "ложная ясность", та ясность, с которой мы судим о китайских делах и о положении Панамского канала.
Как только герой Саши Черного вышел в Мценске из вагона, вся его ложная ясность исчезла. Он забыл теорию толстых журналов, как забываешь теорию плавания, когда опрокидывается лодка. Одно только городской интеллигент ощутил с несомненной ясностью: деревня для него -- стихия враждебная, или, по крайней мере, совершенно чуждая. И не то чтобы деревня не доросла до него, горожанина. Не то чтобы между русской деревней и горожанином обозначилось количественное различие. Нет, обнаружилось различие качественное. Столкнулись люди, по существу, различной культуры, или, вернее, дикости. Столкнулись англичане с индусами, или... американские вымирающие индейцы с готтентотами.
О том, имеет ли русская деревня свою самобытную культуру; ну, как индусы, что ли, культуру, чуждую по самому духу своему современному европейцу; о том, не производит ли деревня столь тяжелое впечатление на горожанина именно потому, что эта своеобразная культура находится в процессе "линяния", -- я говорить не буду. В рассказе Саши Черного интересна не деревня, как, например, в последних вещах Бунина, а горожанин нового типа, которого я назвал бы культурным дикарем. Эти культурные дикари -- одно из интересных и печальных явлений последних годов. Не имея за душой гроша медного, они считают себя носителями "ценности". Не обладая никакими знаниями, они считают себя всезнайками. Достоевского они не читали, но все сплетни литературного мира им известны. Они все "взяли в глум", но распинаются за свободу "чистого искусства" и воображают, что они -- "мозг" столицы, а, следовательно, и России.