Возьмем для примера учебник профессора Д.Н. Овсянико-Куликовского "Теория поэзии и прозы". Изд. 2-е, дополненное (1900 г.).
Теории стихосложения в этом учебнике посвящено двадцать страничек, и кажется, что эти странички написаны человеком, который никогда даже не задумывался над самой темой. Вся старая схоластика, с полным игнорированием ритма русской поэзии, с обозначением русского стихосложения как стихосложения тонического, перешла в учебник профессора. А на учебнике стоит еще заголовок: "Книга для современной школы". Но разве эта мертвая схоластика нужна для современной школы? Надо надеяться, что хотя бы в третьем издании своего учебника профессор будет считаться с новыми работами в этой области, с трудами Андрея Белого, Валерия Брюсова, Недоброво и многих других. Шульговский в этом смысле опередил профессора и внес в свой учебник "Теория и практика поэтического творчества" главные результаты новейших исследований.
Скажут: "несовместно профессору и академику считаться с фантазиями декадентов". Ох, опасный это довод, особенно при изучении такого предмета, как живой язык! Творят-то его ведь не профессора! Это, во-первых. А во-вторых, вот что очень знаменательно. Недавно скончался барон Давид Г. Гинцбург. Еврейское происхождение, отчасти и материальная независимость отстранили этого талантливого языковеда-ориенталиста от университетской кафедры. Наследники его издали посмертный труд бар. Гинцбурга -- "О русском стихосложении". Оказывается, что этот сухой ученый еще в 1898 году подошел к проблеме ритма в русском стихосложении как раз с той же точки зрения, что и Андрей Белый ровно через пятнадцать лет! Все это подробно рассказано в обстоятельном предисловии редактора книги, Г.М. Князева, который, кстати сказать, приводит исчерпывающий библиографический список новейших работ по русскому стихосложению.
Пусть читатель не думает, что я отвлекаюсь от темы. Это маленькое "введение" мне было необходимо, чтобы объяснить, почему наша "школьная" наука непременно отнесется к новому сборнику с недоверием. "Школьные" учебники -- законное детище школьной науки, для которой новый сборник будет непременно "незаконнорожденным". Его постараются отдать куда-нибудь в "воспитательный дом"...
Но дитя сильное, здоровое, и, вероятно, не погибнет, тем более что со стороны настоящих, не школьных, ученых оно найдет поддержку. Если ученый ориенталист бар. Гинцбург -- оказался солидарным с "декадентом" Андреем Белым, почему же современный Потебня или Веселовский -- не поддержит Виктора Шкловского, Якубинского и др.? Наконец, в сборнике есть статьи не только "дилетантов". Если не ошибаюсь, некоторые из участников сборника уже имеют ученые степени и со временем тоже будут академиками. Авторитет же Grammont'a и Nyrop'a (обширные выдержки из их трудов приложены к сборнику) имеет значение и для академиков...
"Всякое понимание есть непонимание". Эти слова Вильгельма Гумбольдта часто цитирует Потебня. Говорить, по мнению Потебни, значит не передавать свою мысль другому, а только возбуждать в другом его собственные мысли. Таким образом, понимание есть тоже процесс творческий. В "понимающем" происходит нечто сходное с тем, что происходит в самом "говорящем".
Е.Д. Поливанов (в статье по поводу "звуковых жестов японского языка") высказывает это же положение несколько иначе.
""Это поймет только тот, кто знает, в чем дело", говорит комический педант в одном старом водевиле, заканчивая длинную свою тираду. Но, в сущности, все, что мы говорим (поясняет Поливанов), нуждается в слушателе, понимающем, в чем дело. Если бы все, что мы желаем высказать, заключалось в формальных значениях употребленных нами слов, нам нужно было бы употреблять для высказывания каждой отдельной мысли гораздо более слов, чем это делается в действительности. Мы говорим только необходимыми намеками. Раз они вызывают в слушателе нужную нам мысль, цель достигается. И говорить иначе было бы безрассудной расточительностью".
С этой точки зрения язык практический, языковое мышление зачастую куда расточительнее языка "поэтического". Какое-нибудь проникновенное четверостишие поэта для слушателя, способного к пониманию "намеков", дает гораздо больше, нежели четыре страницы суждений. "В минуту жизни трудную" может быть для доказательства "бытия Божьего" убедительнее и понятнее, нежели толстый курс "апологетики" или "основного богословия". Нападки на наш деловой, практический язык стали явлением заурядным. Кто только не доказывает, что газеты портят язык. Но нападки эти не попадают в цель. Не потому газеты портят язык, что мало обращают на него внимания, а потому, что стараются его не портить, стараются его украсить. Возьмите, например, учебник химии или астрономии. Если он изложен просто, ясно и толково -- он достигает свойственной ему эстетики. Но что может быть несноснее, нежели "поэзия" в таких учебниках? Сентиментальная словесность, например, Фламмариона, или даже какой-нибудь нео-современной педагогички, которая непременно хочет, чтобы маленькая Соня почувствовала "поэзию" солнышка, листочка, мышки и овечки?
По учению Потебни, всякое слово генетически проходит три фазы. Во-первых, слово -- членораздельный звук, без которого слово быть не может. Во-вторых -- представление, и в-третьих -- значение слова, его символический образ. Звук и значение -- навсегда остаются непременными условиями существования слова, представление же теряется. Этот второй вид бытия слова, без представления, соответствует прозаической форме словесной мысли. Растение "мать-и-мачеха" сохранило свое название, но первоначальное "представление" утратилось. Tassilago farfara -- имеет ряд своих научных признаков, и проф. Кайгородов должен делать исторические экскурсы, чтобы пояснить, откуда произошло народное название этого скромного цветка.