Этими словами кончается глава. Поразительный ответ! Ответ воистину национальный. Сначала слепой бунт, потом розги и в заключение -- участливая ласка к палачу и "все стерпим". Сергеев-Ценский показал себя тут большим художником.
С одной стороны, пассивная покорность, безличная общественность, связанная с твердой уверенностью, что у человека душа, а не пар. "Огромный мужик" сразу почувствовал страдающую душу и в своем мучителе, Бабаеве. Бабаев ищет, прежде всего, человека, и везде находит или зверя, или мертвеца. У него мертвый, или, вернее, мертвящий глаз. Спасая свое я, он отвернулся от мира, потерял старую скрепу, а новой не обрел. Ему кажется, что у него одного страдающая душа -- у всех остальных пар. И может быть, если бы он хоть на минуту уверовал в совместное страдание живых душ, он спасся бы, и спасеньем своим помог бы "огромному мужику", который готов все стерпеть.
Скажут -- Бабаев психопат, исключительный случай. Нечего с ним возиться. Но так ли это? Когда деревья становятся лесом? И разве Бабаев, Жорж и многие другие герои нашего времени -- не деревья того страшного, заколдованного леса, который покрыл почти всю Россию? Правда, в них все обострено, доведено до крайности. Но тою же болезнью страдают не они одни, а всякая интеллигентская душа, и слишком близоруко отвертываться от них или сваливать все на реакцию. Неужели рота солдат действительно способна высечь всю Россию? Главное наше горе -- утрата чувства ценности. Г. Базаров проникновенно замечает, что именно в этой утрате и состоит трагедия современной души.
"Такую трагедию нельзя интерпретировать по старому шаблону, как состязание между человеком и роком, ибо как раз состязания-то и нет в наличности. Нет борьбы за ненахождением в жизни ничего такого, за что стоило бы бороться" ["Быт или мистерия", стр. 73.].
Жизненным инстинктом люди чуют, что мир задает человеку загадки, достойные разрешения, что человеку есть за что бороться, стоит жить, а сознание уныло и безнадежно твердит: "Не стоит! не стоит!". И жизненный порыв вянет, между волей и сознанием происходит разрыв.
Можно сказать, что перед современным человеком вновь, во всем объеме, ставится гносеологическая проблема. Пронесшаяся над нами буря сломала перегородку между миром, как он есть, и нашим о нем представлением. И что бы ни говорили профессиональные представители школьной философии, для нас, простых смертных, проблема гносеологическая тесно связана с проблемой онтологической.
Бабаев и Жорж -- люди необыденные и вместе с тем типично русские и современные. В них таятся громадные потенции, развитию которых был положен предел не только условиями русской действительности, но и дефектами сознания. Если мы хотим освободиться от всяческой схоластики, литературщины и интеллигентщины, если мы не хотим впасть в первобытное варварство врагов "культуры", если мы верим в творческие силы России, то мы не имеем права пройти мимо внутренней трагедии этих двух героев нашего времени, которые не в силах больше жить в тюрьме агностицизма, пробавляться двойной бухгалтерией современных кантианцев. Они жаждут реального бытия, томятся по ценности, которая связала бы мир подлинный с нашим о нем представлением, которая скрепила бы в конкретном единстве отвлеченные начала жизни и сознания. Праведная, святая интуиция подсказывает им, что познать мир можно, только веря в него, утверждая волей то абсолютное бытие, символ которого -- все преходящее.
Да, ценности как будто утрачены. Источники воды живой как будто затерялись в песках русской пустыни, над которой только что пронесся страшный самум. Но жива русская душа. Она утончилась, ее потребности усложнились. Дело соборной русской мысли удовлетворить эту назревшую потребность, утвердить веру в высшую ценность, как единственную связь между знанием и действием, как единственное условие утверждения мира и его смысла.
Впервые опубликовано: "Русская мысль". 1909. Кн. IV. С. 194-206.