Но как войти в мир, принять его, не теряя своей личности?
Вот вечная проблема, разрешение которой только и может привести к победе.
Безличные и одинокие. Таковы два борющихся лагеря, которые должны, наконец, найти общую почву для примирения, для разрешающего антиномию синтеза.
Этой страшной загадке посвящена недавно появившаяся брошюра Вячеслава Иванова и Георгия Чулкова [Георгий Чулков. "О мистическом анархизме", со вступительной статьей Вячеслава Иванова "О неприятии мира". Спб" 1906.].
Статьи двух "мистических анархистов" важны не сами по себе, а как интересный показатель той остроты, которой достиг внутренний разлад в душе современных людей. Это -- психологический документ глубочайшей важности. Русская история пошла теперь особенно быстрым ходом. Разыгравшаяся стихия шумит с такой силой, что робкие голоса отдельных личностей почти не слышны. Мы переживаем как раз тот момент, когда, казалось бы, индивидуализм побежден навсегда торжествующей общественностью. Тем драгоценнее попытки личности, признающей всю святость и великую правду происходящей стихийной, органической борьбы народа за свое освобождение, отстоять свою личную правду, донести незатушенными "факелы" личной трагедии до будущих поколений, сохранить преемственность культурных ценностей.
С обоими авторами можно много спорить. Особенно это касается статьи В. Иванова. Написана она блестяще, с громадной эрудицией, в тоне объективного исследования, без выкриков, без задора. С Чулковым -- спорить труднее. Слишком растрепанна, многогранна и невыдержанна его статья. Автор не может овладеть своим темпераментом. Его чувства бушуют, не давая сознанию достигнуть необходимой ясности. Но, как показатель, как психологический документ, она, пожалуй, важнее статьи В. Иванова. Она свидетельствует, что "идеи носятся в воздухе".
"Идеи носятся в воздухе", т.е. на них уже утеряно право собственности, они стали как бы "безличными". Их воспринимают, а не творят, их чуют полусознательно, больше психологически, темпераментом, чем разумом. Творцы -- должны радоваться, когда их идеи понеслись по ветру. Это доказывает, что почва постепенно подготавливается, чтобы воспринять брошенные по ветру семена. Это значит, что для идей создается среда. Личное, одинокое творчество становится фактом общественным, течением, могущим разрастись в широкую могучую реку.
В сущности, все то, что говорит и, увы! -- не всегда удачно, Чулков, вынесено им из лаборатории русского "декадентства" и русского новейшего мистицизма. Было бы вполне возможно подставить почти под каждой его мыслью "ссылки на источники". Но взвешивать и высчитывать, что Чулков заимствовал из кружка "Мира Искусства", "Нового Пути", "Скорпиона", "Вопросов Жизни" и т.д., -- задача неинтересная и неблагодарная. Важно не то, что он берет свое добро, где находит, а то, что он с головой кинулся в самый опасный омут, в поиски за той "соборностью", которая примиряла бы "я" с "не-я", создала бы такую общественность, которая, побуждая одинокую личность, вместе с тем не порабощала бы ее свободы.
И вот, не заботясь о стройности теорий, о закругленности своих-чужих мыслей, Чулков завопил о тех противоречиях, в которых он запутался. Этот вопль современного человека не может не быть ценным, и именно потому, что Чулков пока еще не зарекомендовал себя, как самостоятельный ковач новых ценностей, именно потому, что он не теоретик-мыслитель, а лишь губка, жадно впитывающая все носящиеся в воздухе ультра-современные идеи; его статьи -- важный показатель тех, самых реальных, отнюдь не отвлеченных, сомнений и исканий, которые завладели современной душой.