"Пред лицом религии и политики мистический анархизм является с чисто отрицательными признаками религиозного адогматизма и общественно-правового аморфизма" (В. Иванов, стр. 20), т.е., другими словами абсолютно ничем не отличается от "декадентства". Та же возня с самим собой и полная невозможность что-нибудь делать вне себя. Г. Чулков с этим не мирится. Он громит "декадентов" за их необщественность. Но в чем же он ее находит сам?
"Мы должны участвовать в политической жизни, поскольку она динамична и революционна, поскольку она разрушает государственные нормы. И в социальной борьбе мы должны участвовать, поскольку дело идет о разрушении того порядка, который экономически закрепощает личность, но всякое строительство политическое и социальное недопустимо с нашей точки зрения" (стр. 78). "Последовательный анархист должен отрицать не только всякое государство, но и самый мир, поскольку он хаотичен, множествен и смертен" (стр. 31).
Словом Revolution in Permanenz. Но дальше оказывается, что это "мистическое неприятие мира", этот страшный анархизм, отлично мирится с социал-демократией.
"Единственный способ победить фурьеризм -- это принять формальные требования социализма, как практическую жизненную программу для внешнего экономического плана... Социализм, по счастью, перестал быть мечтой. И с тех пор, как социализм потерял свой утопический характер, невозможно убегать от него, обнаруживая тем самым свою рабскую и мещанскую природу, скрыть которую не в состоянии никакие догматы и никакие доктрины" (Чулков, стр. 37). "Старый буржуазный порядок необходимо уничтожить, чтобы очистить поле для последней битвы: там, в свободном социалистическом обществе восстанет мятежный дух великого человека -- Мессии, дабы повести человечество от механического устроения к чудесному воплощению вечной премудрости" (стр. 77).
Я не буду выступать в защиту Фурье и его утопических фаланстер. Одно только скажу, что он был враг государства, не видел ничего доброго в государственном вмешательстве, и поэтому его можно причислить к анархистам-коммунистам. Научный же социализм, тот социализм, который, "по счастью, перестал быть мечтою", есть в политическом смысле, учение государственное. В чистом своем виде -- это учение глубоко противоположно всем анархическим стремлениям. Или Г. Чулков забыл полемику Маркса с Прудоном, войну его с Бакуниным? Или он не читал книги Плеханова, этого самого сурового приговора над анархистами "в плане социальном", который был когда-либо произнесен против анархистов?
Может быть, социализм Г. Чулкова совершенно иной, примиряющий Бакунина с Марксом, но тогда он должен был бы поведать нам об этом. Пока же он этого не сделал, я совершенно отказываюсь понять, как можно примирить отрицание не только государства, но и мира, проповедь вечного, революционного кипения с действенным поощрением социализма. В. Иванов взобрался на "аморфический" Монблан и оттуда созерцает беспристрастным взором "мистического энергетика" все происходящее у подошвы скалы. И он по-своему прав. Но Г. Чулков? Он должен участвовать в политической жизни, поскольку она разрушает государственные нормы, но социализм именно государственные нормы нисколько не разрушает. При помощи государственной власти он надеется изменить нормы социальные, утверждая, что тогда рушится и государственная власть. Я очень рад, что Г. Чулков не обладает, подобно некоторым доктринерам, "рабской и мещанской природой", но это не дает ему никакого права пренебрегать логикой и здравым смыслом.
Противоречия Г. Чулкова настолько разительны, его программа социальных действий; настолько не совпадает с его анархическим пафосом, что вряд ли они случайны. Я думаю, что своей логической беспомощностью он обязан не только себе, но и тем преходящим влияниям, которым он так легко поддается. Не особенно давно В. Иванов проповедовал теорию трех планов, "царского", "священнического" и "пророческого". Теперь, в своем мистическом энергетизме, он нашел искомое им единство, но когда его не было, он придерживался этих трех, ничем не связанных между собою планов действий: "Царский" (политический) план позволял действовать в плоскости, так сказать, светской истории, быть, напр., кадетом. "Священнический" (церковный) позволяет пребывать в лоне православной церкви, а "пророческий" давал возможность пророчествовать о чем угодно, хотя бы о "мистическом анархизме". Может быть, найдутся "погребенные в Молчании" единомышленники, которые скажут "да".
Влияние этой теории "планов" сказалось и на Г. Чулкове. Отсюда его "социализм" в плане "жизненном и социальном". Когда он забрался в дебри "мистического анархизма", когда в Музыке, в слиянии с миром, он искал утверждения личности, когда он раздумывал о том, почему он не буддист и не христианский аскет, он забыл о плане "царском". Когда же он дошел до этого плана, он вдруг оказался социалистом: Все буддизмы, Музыки и аскетизмы, были забыты. Да и как не забыть этих "доктрин", когда приверженность к ним могла дать повод заподозрить его душу в "мещанстве"?
Таким образом, оказалось два Г. Чулкова. Один -- преисполненный пафоса мистик и анархист, другой -- приверженец научного, трезвого, отнюдь не утопического социализма. Вот практический результат мистического анархизма, этой теории, которая должна была объединить необъединимое, привести к "соборности".