Собиратели художественных плакатов помнят, конечно, знаменитую афишу, кажется, Ибельса, где изображены Мореас с Верлэном на выставке независимых. Верлэн -- лысый, уродливый. Современный циник. Смесь Сократа с Диогеном. Мореас -- в сюртуке, застегнутый на все пуговицы. На голове цилиндр, в правом глазу монокль. Тщательно выбрит. Усы подвиты. Как бы два полюса: "богема" и "академик".
Но это только по внешности. Разные по внешнему облику, Верлэн и Мореас внутренно были во многом схожи.
Видения, непостижимые уму, жили в их душах. Окружающая действительность настолько не соответствовала этим видениям, что они даже не старались ее украсить, что-либо выбирать в ней. Они чувствовали себя вечными изгнанниками, а потому неприкрашенная, откровенная реальность заплюзганного кафе, была милее их сердцу, нежели прикрытая эстетством уродливая обстановка светского салона.
Со смертью Верлэна традиция литературных собраний как будто исчезла. Декаденты и символисты заняли в литературе почетное положение. Баррэс сделался депутатом, Поль Адан стремится попасть в палату, де-Ренье пристроился в "Journal des Debats", на место Фагэ. Все трое женились на светских дамах, обзавелись салонами.
Журнал "La Plume" прекратил свое существование, "Le Mercure de France", поражавший нас в начале девяностых годов своей "смелостью", превратился в самое безобидное литературное издание, хорошего тона. Душа журнала -- г-жа Рашильд, женщина очень темного происхождения, -- талантливая рецензентка всех французских романов, принимает по вторникам литературный Париж, как заправская светская дама.
Но подросло новое поколение. Что из него выйдет, -- неизвестно. Оно выросло не в военном лагере. Мореас и Верлэн для него не знаменосцы восстания, а, прежде всего, учителя. В журнале "Vers et Prose", издаваемом одним из учеников, Полем Фором, небольшая статейка Мореаса печатается с таким же благоговением, как у нас какие-нибудь вновь найденные строки Пушкина.
Эта молодежь пожелала восстановить традицию старых "кофейных" собраний и предложила Мореасу занять пост амфитриона.
Тот охотно согласился, и первое собрание состоялось осенью девятьсот шестого года, в кафе Вольтер, около Одеона. Меня пригласил туда Луи Дюмюр, один из сотрудников "Mercure de France".
Когда я пришел, Мореас сидел на почетном месте -- в "красном углу".
Всех вновь пришедших подводили первым делом к нему.