Разговор как-то не клеился. Мореас изрекал художественные парадоксы, и все почтительно слушали.
Собралось человек тридцать. Все будущие гении, а пока что -- затрепанные люди неопределенного вида. В углу мрачно сидел какой-то поляк школы Пшибышевского. Что он поэт, -- надо было ему верить на слово, но что он старательно оправдывает французскую поговорку "пьян, как поляк", -- видели все.
Так длилось недолго. В двенадцать часов решили переменить место. Кой-кто ушел, остальные направились в более демократическое кафе. Но в два часа нас и оттуда прогнали. Отправились в ночной ресторан, около "Halles", центрального парижского рынка, где уже начиналась утренняя жизнь.
Внизу толкутся хулиганы, торговки. Огородники, приехавшие на колоссальных возах редиски, моркови, салата, пьют кофе около стойки, грея руки о горячие чашки.
Мореас в цилиндре и неизменном монокле, с красной ленточкой в лацкане сюртука, -- здесь, как дома. Почтительный хозяин ведет нас в верхний этаж, где мы заказываем суп из лука, -- 30 сантимов порция, -- мули и пиво.
Условная чопорность исчезает, наконец, совсем. Мореас превращается из культурного скептика в нежного ребенка, с израненной душой, в человека смертельно больного, но не хотящего поддаваться унынию. С грустной примиренностью, с тонким проникновением говорит он о самых "последних вопросах".
Чувствуется, что все эти цилиндры, парадоксы, ленточки Почетного Легиона, сидения за грязным столом ночного ресторана -- сплошная маска, прикрывающая то, что мы зовем "возвышенной стыдливостью страдания".
За окнами, на улице, идет обычная суетня около "брюха Парижа".
Пахнет сыром, устрицами, сельдереем. Изредка ворвется нежный запах фиалок, гвоздики. То распаковывают корзины с цветами. Светлеет. Лица собеседников становятся зелено-желтыми. Надо расходиться. Однако движение трамваев еще не началось. Около Шатлэ заходим в извозчичий ресторанчик выпить утреннего кофе. Все устали. Один Мореас не торопится. Это -- нормальная для него жизнь. Встает он поздно. Что-то около пяти часов. Работает. Часов в 9 идет куда-нибудь обедать, а вечер -- в излюбленном кафе Вашетт, на Буль Мише, где он играет в азартные игры с первыми попавшимися буржуа.
Несколько месяцев спустя, к весне, мне пришлось опять попасть на такое собрание. На этот раз уже с Мережковским и Гиппиус.