Въ первыя минуты не было сомнѣній: надо выйти на первой станціи и вернуться. Пробыть двое (хорошо двое!) сутокъ въ этомъ положеніи, въ этой атмосферѣ,-- вагонъ бурно отапливался,-- казалось невозможнымъ. Это было настоящее физическое страданіе. Наша спутница уже лежала въ полуобморокѣ.
Но мы не вышли. О хотя я до сихъ поръ не могу безъ ужаса и удивленья вспомнить эту ночь -- я до сихъ поръ радуюсь, что мы рѣшили претерпѣть и это.
Ддинная-длинная ночь удушья подъ гулъ голосовъ внизу. Иногда зажигаютъ огарокъ, вижу блѣдныя, вытянутыя лица сидящихъ внизу; рядомъ уже знакомую физіономію еврейчика, полу-инженера, и еврейки, ѣдущей въ Витебскъ. Въ углу плачетъ невидимый ребенокъ: онъ тоже задыхается. Часы идутъ...
А вотъ и поздній зимній разсвѣтъ. Посѣрѣло.
Утромъ въ купэ и въ прилегающей къ нему части коридора устанавливается мало-по-малу человѣческое общеніе.
II
Въ коридорѣ, противъ насъ, на грудѣ какихъ-то тюковъ, умостилось человѣкъ пять красноармейцевъ. Звенѣлъ, какъ колокольчикъ, голосъ одного изъ нихъ, говоруна-краснобая.
На видъ -- обыкновенный русскій солдатъ изъ денщиковъ или писарей. Лицо, что называется, обыкновенное, маленькіе усики, широкія скулы. Одѣтъ скромно, безъ современнаго франтовства, не то что его молодой товарищъ. У того часы браслеткой, кольцо на мизинцѣ. Какой языкъ у краснобая! Сыплетъ поговорками, пословицами, остроумными замѣчаніями. Спутники гогочутъ.
Сразу не разберешь ихъ политической оріентаціи. Юморъ Разгуляева,-- фамилію я узналъ лишь при прощаніи,-- не щадитъ никого. Особенно же достается -- евреямъ.
Поодаль, въ коридорѣ, сидѣлъ еврей, тоже изъ компаніи. Разгуляевъ иначе къ нему не обращался, какъ поддразнивая: "Мовшэ, Мовшэ! Ну и что ты тамъ изъ подъ себя думаешь?"