-- Да вѣдь то сказать: вѣдь народъ не то что сдурѣлъ, а прямо съума посходилъ. Толконуть бы насъ по загривку хорошенько...
Другой вступается:
-- Мало тебя толкаютъ. Всего, кажись, истыкали...
-- Да вѣдь то сказать: вѣдь кто тычетъ-то?.. Вѣдь...
Но товарищъ рѣшительно обрываетъ его:
-- Еще чего? Вплоть до разстрѣла захотѣлъ? Поскули, поскули.
И въ самомъ дѣлѣ, разговоры въ вагонѣ -- весьма опасная вещь. На десятокъ мужиковъ русскихъ, одѣтыхъ въ красноармейское тряпье, "сдурѣвшихъ" -- непремѣнно одинъ маленькій, болѣе франтоватый, нерусскаго обличья, зоркій, ко всѣмъ прослушивающійся:: это шпіонъ, самая важная птица въ "совѣтской" республикѣ. Ни въ одной странѣ міра, никогда, не было такого количества шпіоновъ и еще -- такого количества палачей. Эти двѣ должности -- два кита, на которыхъ нынѣ покоится россійское государство.
А народъ... Онъ несчастенъ -- и страшенъ. Здоровая, умная душа -- внезапно охваченная безуміемъ, пляской св. Витта, собачьимъ бѣшенствомъ...
Передъ сумерками спутница наша, вышедшая вздохнуть въ конецъ корридора, къ замерзшей двери, ведущей на площадку, бесѣдуетъ съ грустнымъ евреемъ интеллигентнаго вида. Онъ ѣдетъ въ Р., на фронтъ, на какую-то важную военную должность. На груди у него пышный, уже помятый, красный бантъ, съ пятиугольной красной звѣздой.
-- Да, война... говоритъ онъ задумчиво. Не люблю я войны. "Красный смѣхъ" Андреева... А правда, что Леонидъ Андреевъ умеръ?