Старообрядцы, штундисты, сектанты, православные миссионеры, в конце концов, начетчики, которые превзошли известную науку. Им важно показать свое знание, понимание вероучения. Трезвенникам до буквы нет никакого дела. У них просто нет никаких мыслей. Они наивны, как дети, и подобно большинству православных из народа вряд ли знакомы со Священным Писанием, с догматикой. В письме московского трезвенника все тексты приведены "своими словами", чего не сделал бы ни один сектант, не говоря уже о старообрядце. Трезвенники держатся на железной вере в веру братца и через нее исцеляются.
Вероучение есть уже в известном смысле Красноречие, а трезвенники -- враги Красноречия. Они замкнулись в себе и, как немые проволоки, тянутся к братцу, чтобы загудеть от его искры.
Они не хотят понять, что исцеление не есть цель, а средство. Исцеляешься для жизни, не для смерти. Для жизни не одинокой, а с людьми. Но вне красноречия, вне слова, вне учреждений нет общения. Есть только случайное совместное сожительство вне истории, вне времени.
Правда, учреждения и красноречие не исцелят всех болезней души и тела, но личность, равнодушная к знанию, слову, к орудиям общения, ничего не достигнет.
Могут ли это понять трезвенники и поймут ли когда-нибудь? А только поняв органическую связь личности с общественностью, эти представители народа могут стать судьями интеллигенции или, вернее, ее друзьями и помощниками.
Случайно я был у Иванушки 17 октября, даже торопился домой, чтобы попасть вечером на собрание, где столпы нашего красноречия, М.М. Ковалевский, Ф.И. Родичев, В.Д. Набоков и многие другие должны были поминать С.А. Муромцева, а вместе с ним и Манифест 17 октября.
Всякий сектант, старообрядец, даже православный черносотенник помнит этот день, имеет к нему свое отношение. Но с трезвенниками, занятыми личным исцелением, просто дико говорить о таком дне. Хотя живут они сегодня, но как бы вне времени, вместе с Иеремией, Кузьмой и Демьяном, Николой Святошей. И причем тут 17 октября, когда я жажду исцеления или только что исцелился? Каждый занят болезнями своими, не вспоминая о болезнях России.
Когда вечером я подъезжал к месту собрания "красноречивых", в окнах был мрак, решетки были заперты, и вежливый околоточный сообщил мне, что "собрание отменено".
Пусть мой корреспондент подумает, почему наше подлинное красноречие, не то, которое ревизует собачка "Треф", ходит с замком на устах.
Не спорю. Интеллигенты, занятые своим тяжелым делом, добыванием лучших учреждений, недостаточно прислушиваются к запросам отдельной измученной личности. Но горе в том, что "сирые и темные", ради которых интеллигенты приняли на себя столько страданий, не хотят понять правды подлинного красноречия.