Врубель бесстрашно пробивался через феноменальный мир к миру сокровенному. Все явления были для него реальностью сокровенной, и он стремился к художественному раскрытию этой реальности. Вместе с Достоевским он всю жизнь сомневался, но никогда не был скептиком, потому что не мог примириться с дьявольским водевилем, не хотел ограничить своих дерзаний, вечно разрывал цепь феноменальной причинности, потому что душа у него была пророческая. Но если у Достоевского и у Врубеля постоянный бунт, мятеж, у Чехова и Левитана -- грустное примирение с законом причинности.
Кто прав, чей "метод" вернее, -- другой вопрос. Но ясно, что методы эти непримиримы.
И, конечно, душа Художественного театра имеет внутреннее сродство с созерцательной душой Чехова, а не пророчески-действенной душой Достоевского.
А если так, то, не изменив, не преобразив самой ткани своей души, может ли московский театр надеяться на "чудо" при постановке Достоевского?
В этом весь вопрос.
Возражать Художественному театру очень трудно. Как верно сказал Ф.Д. Батюшков, "победителей не судят".
На одной стороне мы имеем прекрасный, воистину культурный факт -- художественный, "чеховски-левитановский" театр. На другой стороне -- мечты о театре будущего. Действительность всегда имеет преимущество перед мечтой, закон -- перед пророками.
Но с новым летом злак иной
И лист иной.
Или возрождение театра не произойдет. Трагедия умерла. Или наступит новое лето, а с ним и злак иной.