Мы спорили долго, "до слез напряжения", но к примирению не пришли. В сущности, даже не поняли друг друга.
В своем заключительном слове Вл. И. Немирович принял формулу г. Голованя. Он утверждал, что и постановка Чехова не была строго натуралистическая, потому что было достигнуто психологическое настроение, выходящее за пределы чистого натурализма.
Но здесь кроется фатальное недоразумение. Сама по себе психология вовсе не есть переходная ступень к символизму (или, по терминологии Вяч. Иванова, к мистическому реализму ). Мы знаем экспериментальную психологию, которая изучает душевные явления тем же научным, позитивным методом, как и явления природы. Джэмс таким же методом изучал явления религиозной жизни. Вопрос не в предмете исследования, а в том методе, каким он изучается. Чехов отлично понимал психологические феномены, но между его психологией и психологией Достоевского, который жизнь свою, можно сказать, положил на то, чтобы разорвать ткань феноменов, раскрыть покрывало Изиды, -- целая бездна.
"Философия" московского театра -- строго позитивная. В связи с этим и эстетика его натуралистична, что не мешает ей быть очень тонкой, благородной.
Возьмем двух славных русских художников: Левитана и Врубеля.
Оба они прекрасны. И каждый прав по-своему. Но неужели вы не чувствуете разности в их восприятии внешнего мира?
Врубель, оставаясь художником чистейшей воды, т.е. чуждый всякой "тенденции", воспринимал все преходящее, как подобие, всю свою жизнь мучительно искал раскрытия содержания этого подобия. Как он ни старался, но ему не удалось
"спастись от думы неизбежной и незабвенное забыть".
И ему казалось, что он нашел разгадку. Его прельстил прекрасный Демон, дух изгнанья. Прельстил и обольстил. Врубель погиб. Но, по слову Гете, мы любим тех, кто стремится к невозможному. По стилю своей души, по художественным своим дерзаниям Врубель -- герой Достоевского. Он создал прекрасного человека, и, как Иван Карамазов, потерял рассудок.
Левитан смотрел на мир глазами Чехова. Чистыми, скорбными, но не дерзающими. Он был влюблен в русскую природу, зачарован ею. и спешил запечатлеть свои "мимолетные видения", чувствуя, что они -- преходящее, только преходящее и ничего больше. Он твердо знал, что за "тихим омутом" и "золотой осенью" -- небытие, провал. И это знание навевало особую, примиренную грусть на творчество Левитана, которое можно считать совершеннейшим образцом психологического натурализма. Здесь сродство его души с душою Чехова. Коренное их свойство не творческое, мятежное сомнение, а примиренный скепсис.