Зато непомерный труд был вознагражден. В театральной жизни произошло крупное событие, и до сих пор не прекратились споры о значении этого события.
Спорили и у бар. Н. В. Дризена, после доклада Вл. И. Немировича-Данченко.
Мережковский занял крайнюю позицию. Он доказывал, что Достоевский, по существу, невозможен на сцене, особенно на сцене современной. "В пьесах Чехова, -- говорил он, -- зритель отделен от сцены только одной рампой, т.е. чисто условной чертой, внутреннего значения не имеющей". "В Художественном театре Чехов воплощается без умаления. Более того, благодаря чудесному слитию режиссера и актеров с автором Чехов на сцене даже возрастает, обогащается. Достоевский же неминуемо выходит обедненным, приплюснутым, потому что у него не одна рампа, -- как выразился Мережковский, -- а целый ряд их. Точно система зеркал, отражение которых идет в бесконечность. Смердяков "отражается" в приживальщике-черте, черт -- в Иване, Иван -- в Великом инквизиторе и т.д., и все упирается в последний вопрос об оправдании зла, о бытии Бога. На сцене убийство, процесс, сложные отношения трех братьев, но за этой борьбой "действующих лиц" скрывается, по слову Мити, борьба Бога с диаволом и поле битвы -- сердца людей. Достоевский знал, чем кончилась эта борьба, скорее верил в победу добра, но в романе ясного ответа на вопрос все-таки нет. Грандиозная фигура Ивана, который, как Иов, восклицает: "О, если бы человек мог иметь состязание с Богом, как сын человеческий с ближним своим", -- заслоняет наивного Алешу и обольстительно сладкие поучения старца Зосимы.
Но если даже в романе извечная борьба Бога с диаволом не находит трагического разрешения, то что же сказать о театре? Достоевский здесь упрощен до последних пределов. Все бесконечные зеркала убраны, остается картина на плоскости, в двух измерениях. Трагедия сводится к "наказанию" Мити. Свое символическое значение она потеряла.
Вячеслав И. Иванов занял позицию примирительную, так сказать, экзотерическую.
Он приветствовал постановку как первый серьезный шаг к реформе театра.
Истинный трагик -- Эсхил, по собственным словам, "питался крохами Гомера", крохами эпоса. Рапсоды, рассказывавшие отдельные эпизоды эпоса, были предвозвестники трагедии. Эпос Достоевского -- роман-трагедия по преимуществу. Художественный театра взял на себя как бы роль рапсодов и тем приготовил путь к возрождению будущей трагедии. Правда, Художественный театр -- по преимуществу театр натуралистический, но ведь и Достоевский облек свою символическую трагедию в натуралистическую форму, а потому внутреннего противоречия между Достоевским и душой московского театра нет.
Я не соглашался с Вяч.И. Ивановым и настаивал на этом противоречии. Без глубокой внутренней реформы Художественный театр не может браться за постановку Достоевского. Весь аппарат театра не подготовлен к восприятию Достоевского. Когда ставился Чехов -- совершилось чудо. Полное слитие между автором и исполнителями. Какое-то сродство душ. Этого сродства нет между театром и Достоевским. Театр натурализма, быта и настроений просто не может вместить символизм Достоевского, -- писателя, лишенного всякого быта и всяких настроений.
Меня поддержал -- правда, по иным мотивам, -- Е. П. Карпов.
Страстно защищал постановку преподаватель петербургского театрального училища г. Головань. Он настаивал на том, что московский театр вовсе не театр натурализма, а психологизма, поэтому глубокий психолог Достоевский и нашел на московской сцене достойное воплощение своих замыслов.