Но надо отметить, что содержание этой Москвы и ожидания "Трех сестер" несколько изменились. Шекспировская буря прошла не совсем бесплодно. Но, -- увы! -- благодаря нашей неискоренимой обывательщине, мы не умеем ценить этих плодов, обливаем их горечью и думаем, что горечь в них, а не в нас.
Во-первых, мифическая сентиментальная "Москва" превратилась в "железные врата", за которыми "в безмолвии и тайне" обитает "Начало всякого бытия". Вход в эти врата охраняет Некто, стоящий на грани двух миров.
Я говорю об "Анатэме" Андреева. "Анатэма" -- новый вид современной чеховщины, с той существенной разницей, что драмы Чехова -- великие произведения подлинного искусства, а драмы Андреева, в конце концов, стоят вне литературы. Но речь ведется не о литературе, а скорее о психологии общества, о том, как воспринимались некогда драмы Чехова, как воспринимаются ныне драмы Андреева. Психология и тут, и там очень схожая.
"Три сестры" мечтали о Москве. И вдруг явился Шекспир, говорит: "Пойдемте!"
Начались ахи, охи, истерика. Так и не доехали. И, вместо того, чтобы винить себя, начали винить Москву: она, мол, за "железными вратами". Мы тут ни при чем. Чего лучше человек Лейзер, однако и он сорвался. Значит, виноваты не мы, а тот, кто поставил у входа в них своего Некто. С больной головы мы свалили все на здоровую и... успокоились.
И заметьте, до чего новая драма Андреева запутана. По внешности, она как будто поощряет великие дерзания, как будто протестует против обывательщины. В ней слышатся мотивы библейского Иова, байроновского Каина. А по существу она сводится к новому восхвалению обывательщины, к новому ее оправданию, оправданию в стиле модерн. Обыватели мы потому, что того хочет бог, скрывающий от нас Свое имя. А как прати противу рожна?
Параллельно с этим метафизическим смирением, метафизическим оправданием обывательщины замечается дряблое, неуверенное ожидание новых героев. Кто ждет Фортинбраса, вообще, кто Лютера, кто Бисмарка, кто Лассаля.
Наше поколение устало, куда уж нам, -- а вот народятся новые люди, и между ними будет герой. Словом, существует надежда на чудесное спасение, но опять-таки помимо нас, вне нашего активного участия, как будто царствие Божие не силой нудится.
Но ожидания героев мало. Надо создать условия для их появления, надо все время следить за тем, чтобы в светильниках было масло. Как может родиться герой от поколения, которое вместе с Лейзером в руках Анатэмы, которое только и делает, что ищет оправдания своей обывательщине?
После Иены и Ауэрштедта Германия погибала. Но она захотела спастись -- и спаслась. Не "Анатэма" была ее настольной книгой, а речи Фихте к германскому народу, не хождением в театр занималась она, а трезвой работой вместе со знаменитым Яном, отцом немецких турнферейнов.