Но в классическом переводе еврейского текста, изданного под редакцией покойного профессора Кауча, переводчик Штейернагель вместо художница переводит малое дитя и делает к этому месту следующее примечание: "Мазоретское произношение имеет, может быть, целью придать слову 'амун такой же смысл, как и слову 'омман (строитель), но это не соответствует ни параллелизму, ни контексту, в котором об участии Софии в процессе творения ничего не говорится" (Kautzsch, И, 262, изд. 1910 г.). Более того, в ведении к своему переводу Штейернагель специально оговаривает, что распространенный перевод "строительница -- художница" (Werkmeisterin) неправилен (стр. 251).
Из этого видно, что термин "художница" -- спорный и вовсе не вытесняется приведением еврейского слова, притом в совсем иной транскрипции, нежели у специалиста Штейернагеля. А Соловьев строит всякие выводы на спорном слове. Дилетанты бессильны разобраться здесь, а ученые-гебраисты, конечно, не удовлетворятся "транскрипцией" Соловьева. И выходит, что вся эта ученость ни к чему, тем более что основная мысль Соловьева может быть верной, даже если его экскурсы в область древнееврейского языка легковесны.
Приведу еще пример. Доказывая, что "вселенская, кафолическая восточная церковь есть лишь фикция" и что на самом деле на Востоке существуют лишь отдельные национальные церкви, Соловьев рассказывает печальную историю столкновений греческой церкви с болгарской и с русской. Рассказывает, как в 1884 г. константинопольский патриархат готов был предать анафеме русскую церковь, как в 1872 г. тот же патриархат с согласия афинского синода отлучил весь болгарский народ от церкви по мотивам национальной политики (стр. 145-147).
По существу, Соловьев прав. Конечно, восточные церкви, превратившись в узконациональные, утратили свое единство, и вообще идея христианского универсализма в них поблекла. Но историческая справка его слишком односторонняя. Соловьев (сознательно?) не принял во внимание, что поместные церкви лишены возможности поддерживать между собой сношения не только, так сказать, по своему "злонравию", а на основании местных государственных законов, запрещающих им это. А когда еще в 1869 г., по мысли митрополита Филарета, была сделана попытка войти в постоянные и непосредственные сношения с константинопольским патриархатом, то наше Министерство иностранных дел на это не согласилось (см. Бердников. "Начала церковного права". 1902 г., стр. 344 -- 347).
И вот на основании этих двух примеров, которые бросились в глаза мне, совершенному дилетанту в подобных вопросах, является опасение, как бы "специалисты" не разнесли в клочья трактат Вл. Соловьева и этим не дискредитировали его значение, его основную идею, его правду.
Повторяю, в свои рассуждения Соловьев привнес слишком много исторических и экзегетических справок, которые можно оспорить, и это была, конечно, ошибка, потому что дает возможность врагам Соловьева, не касаясь основной идеи книги, которую с православной точки зрения трудно опровергнуть, ловит ее автора на мелочах. Книга же его вовсе не "научная", а биографическая: ценный документ для понимания внутренней трагедии Соловьева.
Вся жизнь Соловьева была томлением по истинной церкви, по церкви земной, видимой. В религиозном смысле Соловьев был менее всего индивидуалист. Он всегда отстаивал начало соборности, начало коллективного действия церкви на земле для борьбы с языческой государственностью. Это действие он представлял себе очень реально, при помощи самых человеческих, несовершенных средств. Он постоянно предостерегал от увлечения абсолютным совершенством, которое ведет к пассивности, к брезгливости, и резко обвинял византийскую церковь, что она заперлась в монастырях, предоставляя "форум" языческим страстям и насилиям.
Поэтому его влечение к католичеству и, в частности, его книга о вселенской церкви не должны нас обманывать. Вовсе Соловьев не был "обольщен иезуитами", вовсе он не предавал православия. Для того чтобы убедиться в этом, достаточно сопоставить факты. В 1888 г. издана французская книга. Весною 1892 г. Соловьев последний раз говеет в русской церкви. 28 ноября 1892 г. пишет В.В. Розанову, что исповедуемая им религия Св. Духа "шире и вместе с тем содержательнее всех отдельных религий". 18 февраля 1896 г. Соловьев стал униатом, а летом 1900 г., накануне смерти, принял причастие из рук православного священника.
Таким образом, по существу, он вовсе не изменил православию, но так как он чаял осуществления царства Божия не только на небе, но и на земле и твердо верил, что стремиться к осуществлению этого чаяния можно, только будучи членом единой, вселенской, видимой и земной церкви, он мечтал о соединении церквей, и мечту свою по мере сил претворял в плоть, став униатом, т.е. католиком, по русскому обряду. Соловьев был воистину русский человек и как русский скорбел не только о нестроениях церковных, но и о нестроениях государственных, ответственность за которые возлагал и на церковь. Благочестие Востока ему казалось слишком созерцательным, и его прельщала деятельная религия Запада. Он верил, что правда обеих церквей может объединиться в общем делании, и униатство казалось ему наиболее подходящей формой признания обеих правд.
И вот как бы ни была несовершенна французская книга Соловьева, сколько бы ни было в ней фактических ошибок, она неопровержима, потому что в ней выражены подлинные переживания Вл. Соловьева, его великое томление духа, скорбь о языческом состоянии России, мучительная жажда воплощения правды Божией на земле.