Первый вопрос, на который надо ответить обществу, если оно хочет расти и развиваться, а не топтаться на месте, это вопрос о том, для кого оно хочет существовать, кому служить и на кого влиять.
Собрания 1901-1903 годов обращались, главным образом, к церкви. Тогда, может быть, впервые в истории русской церкви и русской интеллигенции, произошло "личное свидание" церкви с интеллигенцией. Обе стороны взглянули друг другу прямо в глаза и со всей возможной для них искренностью сказали, что они друг о друге думают, чего друг от друга ждут. Но это "свидание" долго не длилось, да и не могло длиться. Обе стороны скоро поняли, что их единомыслие основано на недоразумении, что возможность совместных действий основана на иллюзии. Интеллигенты это высказали словом, а церковь делом. На уста интеллигентов она повесила замок, и собрания закрылись. Однако, несмотря на свое кратковременное существование, собрания эти имели в истории русской религиозной общественности большое значение. До сих пор церковь должна была защищаться, главным образом, от нападок интеллигенции материалистического толка. Соответственно с этим и была построена ее "апологетика". И вдруг появились интеллигенты, которые начали говорить с церковью без всяких цитат из Спенсера, возражать ей не с точки зрения материалистической философии, даже не с точки зрения сектантской и рационалистически-протестантской, а с точки зрения тех самых истин, которые исповедует, или, вернее сказать, должна исповедовать церковь. Много было приложено стараний со стороны церковных иерархов, чтобы дать ответы на предложенные им вопросы, но старания оказались безуспешными. Конечный ответ был насильственное молчание.
Такой ответ на такие вопросы не мог пройти бесследно. Собрания посещались широким кругом лиц, протоколы собраний читались во всех духовных академиях, семинариях, всеми лицами, так или иначе причастными к церкви. Среди самой церкви началось брожение. Некоторые из талантливых профессоров покинули академию. Среди священников образовалось реформаторское течение, выразившееся в известной записке 32-х священников, поданной митрополиту Антонию. Идея церковного собора возникла не без влияния религиозно-философских собраний.
Затем наступили "исторические" годы, наступили и... кончились.
Официальная церковь занялась своими делами, интеллигенты, когда-то обращавшиеся к ней с заветными вопросами, -- своими. Пути разошлись. Обе стороны поняли, что столковаться нельзя, и не только по "эмпирическим" вопросам, а по причинам очень глубоким, метафизического и исторического порядка. И прав был председатель возродившихся собраний, когда во всеуслышание заявил, что участники бывших религиозно-философских собраний уже не имеют желания ни наскакивать на церковную партию, ни чего-то от нее ждать.
Если такие "наскоки", такие "ожидания" и продолжают появляться в среде общества -- то это сплошное недоразумение, объясняемое живучестью старых иллюзий, романтизмом людей, лишенных ощущения действительности. И пока новое общество от этих иллюзий, от подобного романтизма окончательно не откажется, пока оно не поймет, что ему нужно обращаться уже не к церкви, а к интеллигенции -- его деятельность будет бесплодна, будет сводиться к более или менее талантливому, а порой даже и гениальному лже-учительствованию, но никак не к трезвому, здоровому общественному служению. Церковь действовала за последние годы очень энергично. Она вела свои дела по ясной определенной программе, опираясь на консервативные свои элементы, удаляя от себя все элементы реформационные. Воображать, что она станет, как в прошлое время, прислушиваться к рефератам и прениям собраний -- значит потерять всякое чувство реальности. В.В. Розанов может в тысячу первый раз нападать на духовенство, В.А. Тернавцев может в две тысячи второй раз ему возражать -- церковь их не услышит. Что ей эти прения, когда Россия застроена храмами, куда стекаются миллионы верующих, где непрерывно теплятся неугасимые лампады, где ищет молитвенных утешений многомиллионное русское крестьянство. Где-то на верхах, в столице, несколько умных, даже архиумных людей спорят, надрывая голос, разбивают церковь в пух и прах, а там, в глубине России, там пока совсем другое. И уж если там когда-нибудь поставят решительный вопрос, то вряд ли под влиянием розановских идей.
Итак, церковь не слушает больше так называемых представителей "нового религиозного сознания". Широкая же интеллигенция не слышит их, и, надо признаться, не по своей вине. Что бы там ни говорили, а среди русской интеллигенции происходит серьезное идейное брожение. Перед ней встали метафизические и религиозные проблемы, и вовсе не потому, что она испошлилась, разочаровалась, а потому что сама жизнь выдвинула эти вопросы и властно требует на них ответа. В исканиях своих интеллигенция зачастую легкомысленна; она сплошь и рядом удовлетворяется мистической дешевкой наших беллетристов, нездоровой пищей эстетического хулиганства, выдумками досужих литераторов, "хозяйственным" богом Луначарского и ему подобных невежественных фантазеров. Это все так. Но кому же и не бороться с тем хаосом, который царствует в душе современного интеллигента, как не людям, для которых религиозная проблема не более или менее удачная "литература", а дело жизни, для которых религиозная проблема -- есть первая и самая насущная? Религиозно-философскому обществу надо забыть свои распри с церковью, забыть свои вероисповедные разногласия и мужественно начать "миссию" среди интеллигенции, твердо верую, что последняя преисполнена воистину религиозным пафосом, что, может быть и бессознательно, она носит в сердце своем живого бога. Собрания должны взять на себя задачи общественного служения русской интеллигенции, помочь ей разобраться в мучающих ее вопросах. Интеллигентная молодежь пойдет в общество, будет внимательно прислушиваться к тому, что там говорится, если она убедится, что там ее любят, воистину хотят ей помочь, а главное, если она воочию увидит, что обществу дороги ее гражданские идеалы, что у общества есть определенный гражданский лик.
Конечно, общественность не есть прямая задача религиозно-философских собраний. Конечно, они должны обращаться не к воле, а к сознанию. Но, тем не менее, за каждым отвлеченным, самым метафизическим словом, должно чувствоваться определенное отношение к общественности, к русской действительности. Иначе слова, как бы ни были они сами по себе талантливы, останутся словами, пылкие речи -- эстетикой. А, может быть, нигде голая словесность так не оскорбительна, как вокруг тем религиозных.
В этой миссии могут объединиться люди самых разнообразных религиозных толков. Дело не в готовом ответе, а в серьезной, достойной самой темы, постановке вопроса. Если обществу удастся хоть на один вершок повысить культурный уровень интеллигенции, вызвать в ней культурное отношение к религиозной проблеме, убедить хоть нескольких ее представителей, что религия не только связана с реакцией, но что реальное освобождение русского народа возможно лишь с его религиозным возрождением -- оно сделает громадное воистину культурное дело. Ради такой цели стоит забыть свои внутренние разногласия, поступиться эффектной полемикой и очень интересными, но ни к чему не обязывающими разговорами.
Впервые опубликовано: "Слово". 1908. 20 октября (2 ноября). No 595. С. 2.