При таких условиях проект уединения в Михайловском был лишь мечтой. Прежде всего, кредиторы не выпустили бы Пушкина. Он был у них в лапах. Что же касается славы и пресловутых смирдинских "червонцев", то Пушкин, как это видно из писем к жене, сознавал, что поэтическая производительность его идет на убыль, что популярность его падает, что он уже перестал быть общим кумиром.
Издание "Современника" доходов не приносило и только обременяло Пушкина невероятными хлопотами, особенно с цензурой. Кроме того, "недреманное око" Бенкендорфа и его приспешников постоянно бодрствовало. Отношения Пушкина с двором были очень натянуты. Исключительное благоволение к поэту со стороны Николая Павловича, по-видимому, также должно быть отнесено к легендам, созданным друзьями. (Особенно после статьи П.Е. Щеголева в "Историческом вестнике" 1905 года о дуэли Пушкина.)
На такой почве разражается катастрофа. И. может быть, прав Б.Л. Модзалевский, говоря: "Из заколдованного круга нет исхода, не предвидится никакого облегчения или улучшения положения... Что же удивительного, что Пушкин ищет смерти, рвется в нее. Все это убеждает в том, что ревность была лишь предлогом к сведению расчетов с жизнью..." ( Пушкин и его современники. Вып. XIII, 110.)
III
В письмах, предназначенных к оглашению, друзья Пушкина всячески обвиняли Наталью Николаевну.
Но уже в письме к вел. кн. Михаилу Павловичу -- письме, посланном с оказией и не подлежавшем оглашению, Вяземский говорит, что знаменитые анонимные письма "заставили невинную, в сущности, жену признаться в легкомыслии и ветрености, которые побуждали ее снисходительно относиться к навязчивым ухаживаниям молодого Геккерена". В устах осторожного Вяземского это уже некоторое обвинение. Правда, в том же письме он замечает, что масла подлили в огонь псковские соседки Пушкина, и "со времени приезда этих дам он стал еще раздраженнее, чем прежде".
Содержания разговоров Пушкина с соседками мы не знаем. Известно только, что он виделся с А.Н. Вульф у барона Сердобина, накануне дуэли, и что старушка Осипова, тригорская помещица, очень недолюбливала Н.Н. Пушкину.
А. И. Тургенев, исполнив свое печальное поручение и вернувшись из Святых Гор в Петербург, писал (24 февраля 1837 г.) в Тригорское П.А. Осиповой: "Умоляю вас написать ко мне все, что вы умолчали и о чем только намекнули в письме вашем: это важно для истории последних дней Пушкина. Он говорил с вашей милой дочерью почти накануне дуэли... Если вы потребуете тайны, то обещаю вам ее..."
Но ответное письмо Осиповой нам неизвестно. "Намек" же Тургенев усмотрел в следующих словах П.А. Осиповой (письмо ее от 17 февраля): "Я знаю, что вдова А.С. не будет сюда. И я этому рада. Не знаю, поймете ли вы то чувство, которое заставляет меня теперь бояться ее видеть? Многое должна бы была вам рассказать, чтобы изъяснить все, что у меня на душе и что я знаю, (но), многоглаголание и многописание -- все выйдет..."
Конечно, это только намек, но намек очень знаменательный, особенно если его сопоставить со следующими словами барона Б.А. Вревского к Н.И. Павлищеву: "Евпраксия Николаевна была с покойным Александром Сергеевичем все последние дни его жизни. Она находит, что он счастлив, что избавлен от этих душевных страданий, которые так ужасно его мучили последнее время его существования". (Письмо от 28 февраля. Пушкин и его современники. Вып. XII, III).