Но, прежде всего, это сон подлинный. Такого сна не придумаешь. Есть своя логика в сонной чепухе. Чепуха главным образом в нелепой последовательности, в извращенной причинности. Северный полюс и дворники. Чердак и "эмалированные" комнаты. А финал -- гогочущий парень. Но что же скрывать? Мы все видим такие сны... даже наяву.
Возьмите хороший, иллюстрированный журнал, который добросовестно регистрирует все, что происходит на земном шаре. Что вы увидите? Похороны убитого японского маркиза Ито. Чудовищный, с европейской точки зрения, гроб. Его несут странные дикари, в "синих столовых скатертях". Гроб сопровождают люди с узкими глазами, курносыми носами. Одеты они в европейские, нелепые мундиры с золотом.
Рядом -- портреты Кука и Пири, снимок с полюса, которому никто не верит. Какое-то мошенничество около полюса. Перевертываете страницу: пять трупов. Обитатели мирной французской фермы, убитые двумя мальчуганами. Потом Константинополь, и над ним реет Блерио на своей "стрекозе". Далее -- освящение памятника Г. И. Успенскому и, наконец, какое-нибудь официальное торжество: геометрические линии войск, пустые квадраты улиц, площадей и городовые, городовые, городовые...
Только во сне возможна такая нелепая, ничем не связанная последовательность фактов, и нужно обладать крепкой волей, незыблемой верой, чтобы утверждать смысл в этой бессмыслице, верить в конечное торжество разума и правды.
Есть ли у наших современников эта воля и вера? Когда Кальдерон писал драму "Жизнь есть сон" и так все запутал, что ни молодой принц, ни зрители не понимали, где сон переходит в реальность, сам Кальдерон пребывал в лоне церкви и как правоверный католик отлично знал или, вернее, думал, что знает, где правда, где наваждение. Когда Шопенгауэр весь мир сделал игралищем слепой стихийной воли и хрупкого нереального представления, он склонялся к буддийскому небытию, ставил нирвану выше всего. Когда рационалисты, философы "просвещения" во главу угла поставили разум, -- они верили, что все иррациональное победимо, стоит только понять и захотеть. Весь пафос великой французской революции в том и состоял, чтобы невероятным усилием воли добиться торжества разума.
Но кто же мы? Мы не буддисты, не правоверные католики, не наивные рационалисты. Достоевский завещал нам полюбить жизнь прежде, чем смысл ее.
Одно время мы, как будто, последовали его завету.
Но волна схлынула, -- пошатнулась и жизненная энергия.
Многие из нас остались ни с чем, с пустыми руками. Жизнь превратилась в сон, но нет у нас ни Иосифов, ни Даниилов, и некому нашего сна разгадать.
Отнимите от человека веру, наложите цепи на его волю, и он начинает смотреть на мир "рыбьим глазом". Сон сливается с действительностью, действительность -- со сном, и вот на полюсе семь дворников, ищут они чей-то пиджак, а засаленный парень вместе с Пири шелушит семечки.