Такова цельность и стильность площади.
Но перейдем теперь к самой кампаниле. Заложена она была чуть ли не в IX в., но возобновляли ее неоднократно. Особенно крупным переделкам подверглась она в XII, XIV и XVI вв. Знаменитая же loggetta была пристроена в 1540 г., и к ней в XVIII в. приделана бронзовая решетка. Теперь спрашивается, отчего Сансовино, ничем не смущаясь, пристраивал к романской башне лоджетту в стиле Возрождения? Отчего возможно было для постройки новых прокурации уничтожить стоявшее на их месте характерное готико-мавританское здание госпиталя, изображенное в известной процессии Беллини? Отчего республика XVIII в. не постеснялась пристроить к собору св. Марка здание в стиле Людовика XVI и отчего, наконец, Наполеон дерзнул разрушить всю западную часть площади?
Странно, вплоть до начала XIX в. никогда и не существовало вопроса о том, надо ли охранять старину и можно ли людям новых поколений строиться так, как им того хочется, по своему вкусу и сообразно с потребностями своего времени. Но вот явились поколения XIX в., которые все изучили, все смерили, все сняли на фотографические пластинки, преклонились перед совершенством всех стилей и эпох и пришли к полному бессилию ее архитектуры. Это слепое преклонение перед стариной привело и к тому, что для человека XIX в. площадь св. Марка сделалась каким-то цельным и единым памятником эпохи (какой?). Любовь к музеям, где рядом, в одной витрине, нанизаны самые разнокалиберные вещи -- скифские древности, танагры, византийские эмали и т.д. -- настолько привила к нам привычку примирять непримиримое, что даже такое невероятное meli-melo [мешанина (фр.)] самых противоположных стилей, которое мы замечаем на площади св. Марка, мы готовы считать чем-то единым и неприкосновенным.
Вся наша современная архитектура свелась к подражанию! Казалось бы, надо подражать не только каменным стенам, но и людям, возводившим их. В этом смысле отчего же не последовать примеру Сансовино и не разрушить безжалостно старое для того, чтобы сказать свое, новое. Сансовино никого и ничего не боялся. Он выстроил библиотеку вопреки законам архитектуры. Он сделал, как замечает Буркгард, ужасную ошибку: диаметр триглифов у него непропорционален диаметру метоп. И, однако, несмотря на эту ошибку, на эту смелость, здание вышло недурное, потому что Сансовино давал свободу своему таланту, а не археологическим соображениям бездарного музейного архитектора. На это могут возразить, что хорошо давать свободу ломать старое и возводить новое таким архитекторам, как Сансовино. Но что сделают из этой свободы наши современные зодчие?
II
Всего логичнее было бы поручить постройку новой башни кому-нибудь из современных архитекторов, какому-нибудь Ольбриху или Макинтошу. Если каждая эпоха, каждое столетие оставило на площади св. Марка следы своего творчества, то отчего относиться с таким презрением к современному искусству и не позволять ему присоединить и свое слово к хору голосов прошлого? Отчего современному архитектору не воздвигнуть новой колокольни, сообразуясь лишь с основными требованиями заказчика, т.е. желанием его иметь на известном месте известной высоты башню для подвески колоколов? Зачем навязывать ему унизительное для него условие лишь восстановления разрушенного, условие рабского следования прошлому? Зачем официально и громогласно заявлять полное недоверие к современному искусству и к способностям его представителей?
Повторяю, пример истории образования самой площади логически ведет к тому, чтобы дальнейшие ее изменения производились каждый раз в новом, свободном, творческом направлении. Логически это так, но тут надо иметь в виду одно обстоятельство, которое несколько затрудняет решение вопроса. Современная западная культура не создана для постройки колоколен. Всякий художник должен быть прежде всего искренен и ясно сознавать и ощущать поставленную ему задачу. И я сильно сомневаюсь, чтобы современный талант мог воодушевиться таким заданием, как постройка здания для холодной, застывшей, мертвенной уже религии католиков. Также нельзя забывать, что башня св. Марка, кроме своего чисто служебного назначения -- колокольни при соборе, -- являлась неким историческим символом величия Венеции. Гордо возвышаясь над остальными строениями, она властвовала над городом и окружающими его лагунами. Видневшийся далеко от Венеции шпиль колокольни давал знать иноземным гостям -- мореплавателям -- о том, что они приближаются к славному городу великой республики.
Но теперь нет венецианской республики, а есть только мертвый, нездоровый, сырой город, медленно подвигающийся к своему падению. Иногда кажется, что это разрушение башни не случайно. Она стала больше никому не нужной -- свалилась. Звон ее колоколов перестал еще при ее жизни сзывать в храм верующих, ее же высота и величие никого не обманывали. Всякий знал, что Венеция не мощная живая республика, а лишенная всяких жизненных сил декорация, пленяющая своей красотой заезжих туристов.
Мне пришлось как-то быть в соборе св. Марка во время мессы, в праздник светлого Воскресения, еще при жизни башни. Но, Боже, кого созвали в церковь ее колокола. Это была все случайная публика, пришедшая просто поглазеть, благо есть свободное время. Масса солдат, спокойно разговаривавших и смеявшихся, как будто они были в театре, женщины в живописных шалях и эффектных прическах гордо и кокетливо улыбавшиеся мужчинам, иностранцы из librepenseur'oв [вольнодумец (фр.)], пришедшие посмотреть столь любопытное зрелище, как архиерейское служение в соборе св. Марка. Словом, это была толпа людей совершенно индифферентных к сущности того, что происходило в церкви. И стоило ли для этого беспокоить престарелую башню, треснувшую еще в прошлом веке, стоило ли звонить в ее звучные колокола, чтобы созывать эту праздную, холодную толпу? Башня пожила достаточно, сослужила свою службу и. никому больше не нужная, тихо почила. И зачем, и для чего, и для кого ее возобновлять? Новые талантливые архитекторы за ее постройку не возьмутся, а воздвигать подделку под старое, по образцу того, как в Берлине была устроена Alt-Venedig [Старая Венеция (нем.)], по меньшей мере неприлично.
Мы боимся смерти и покойников. Прежде боялись смерти, по крайней мере, из-за страха Дантовского ада. Мы теперь гутируем Данте наравне с Аретино, в муки не верим, тем не менее смерти страшно боимся и искусственно поддерживаем то, что давно уже обречено на вымирание, забывая, что этим самым мы задерживаем нарождение и развитие нового. Еще великий немецкий мыслитель сказал, что надо не поддерживать, а подталкивать то, что падает. Потерявшая всякое внутреннее значение башня св. Марка -- упала. Поклонимся ее праху и пройдем мимо. Это гораздо более здраво, жизненно и понятно, чем тратить миллионы на то, чтобы хотя на минуту обмануть путешествующих иностранцев и убедить их в том, что башня жива и существует.