Это все религиозная романтика. Г-н Галич предпочитает оставаться культурным скептиком. Вечным вопросительным знаком. (См. "Речь", No 103.)
Все эти глубокие мысли г. Галич излагает хорошо, почти как Анатоль Франс, и притом довольно хлестко, почти как К. Чуковский. Одного только ему недостает: последовательности. Объявив себя скептиком, сторонником вопросов, а не ответов, кичась своим одиночеством, он вдруг ни с того ни с сего проделывает маленький фокус-покус и превращается из скептика в проповедника очень своеобразных догматов и сопряженных с верой в эти догматы действий. Очень тонко и "культурно" посмеявшись над религиозными романтиками, г. Галич вдруг становится на защиту прогресса и государственного строительства. ("Русская мысль", 1908, No 14). Избави меня Бог восставать против прогресса и государственного строительства, но я как-то не понимаю столь чудесной метаморфозы нашего Бержере. Каким образом этот вечный безответный совопросник века сего пришел к столь определенным ответам, притом ответам вовсе не на технический вопрос о том, напр., можно ли без муки испечь булку, а именно на один из высших вопросов, потому что или прогресс и государственное строительство для человека, проповедующего скептицизм -- чепуха, или уже ответ, и притом на один из самых высших "вопросов", по крайней мере, Кондорсэ, пустивший в оборот самое понятие прогресса, относился к нему вовсе не "технически", а так же как и Европа конца XVIII и начала XIX вв., видел в нем почти религиозный ответ. Сколько людей шли на плаху ради этого самого прогресса, сколько людей было обезглавлено во имя государственного строительства!
"Религиозные романтики, -- говорит г. Галич, -- сметают церковь и государство, в мечтах, конечно, где уж им в жизни!" Предположим, что так, и утешимся тем, что г. Галич не в мечтах, а на деле поддерживает трон и алтарь или, как говорит один из собеседников г. Бержере -- la Patrie, la Religion et la Famille [Отечество, религия и семья (фр.)].
Но логика все-таки логика, она ведь обязательна не только для "литературных позеров", но и для трезвых скептиков. Если для г. Галича прогресс и государственное строительство есть нечто важное и серьезное, во имя чего следует поступиться личными интересами, во имя чего люди должны иногда даже жертвовать жизнью, тогда, значит, он, в смысле общественном по крайней мере, далеко не скептик, не сплошной вопросительный знак. Но тогда пусть он нам объяснит, как это вяжется с его миросозерцанием? При помощи какого логического скачка г. Бержере из скептика превратился в столь категорического проповедника государственного строительства? Каким образом г. Галич превратил свой интеллигентский либерализм в опору алтаря и трона? Неужели он не чувствует, в какое фальшивое положение он себя поставил? Правда, он журналист, не политический деятель в строгом смысле этого слова, а потому он вправе быть непоследовательным. От этого ничего особенно важного не произойдет. Гораздо хуже положение тех серьезных политических деятелей, которые, основываясь на скептическом миросозерцании, вместе с тем в силу вещей вынуждены отстаивать некоторые "абсолютные" ценности, как, напр., идею патриотизма. А в таком положении, как ни горько признаться, находится вся конституционно-демократическая партия. Припомним речь П.Н. Милюкова о патриотизме, произнесенную в Государственной думе и возгоревшуюся вокруг нее полемику. Увы, "Новое время" было совершенно право, когда упрекало позитивиста скептика Милюкова, которому для защиты патриотизма, не зоологического, а всечеловеческого, пришлось ссылаться на Владимира Соловьева и на абсолютные ценности, стоящие выше грубого национализма. Это не дело "культурного скептика". Марксисты, конечно, найдут очень простое объяснение такому противоречию. Не идеи формируют материю, а материя в своем поступательном движении украшается идеями. Но ведь г. Галич опять-таки в качестве "культурного скептика" не будет отстаивать экономический материализм? Иначе его симпатии к "религиозным исканиям" становятся просто смешными. Явно, что чего-то тут г. Галич не понимает, не понимает, чего хотим и что говорим мы, религиозные романтики, и свое непонимание он прячет под пестрым плащом Печорина... и Лопахина. Он и не чует даже, что отрицание абсолютного значения государственности (все равно, церковной или светской), признание ее средством, а не целью, фактом, а не долженствованием не есть вовсе "сметание церкви и государства". Не признавая кроме вопросительного знака никакой высшей абсолютной ценности, культурный скептик должен или отрицать прогресс и государственность как нормы общественного действия или делать из них суррогат абсолютной ценности, т.е. самого жалкого идола. Будучи религиозными романтиками, мы верим в высшую, абсолютную ценность, верим в смысле всемирной истории в ее конечную и последнюю цель, а потому мы и не можем лежать на животе перед идолом государственности. Мы не рабы прогресса и Государства с большой буквы и не вертимся вокруг этих идей, как лошади с завязанными глазами вокруг водокачки, лошади, которые абсолютно не уверены, что это их строительство не будет длиться бесконечно, т.е. бесцельно, потому что какая же цель в бесконечности? Государство и прогресс сами по себе -- для нас вещи очень относительные. Это лишь исторический, феноменальный путь к высшей, богочеловеческой цели, и мы далеко не убеждены, что Лютер менее содействовал прогрессу, чем реформатор Лев XIII, или анархист Лев Толстой, чем поклонник государственного строительства г. Галич. А если бы мы не имели этой твердой веры в конечный религиозный смысл всемирно-исторического процесса и превратились бы в "культурных скептиков", то мы, считаясь с логикой, были бы более последовательны, чем г. Галич. Мы или ушли бы в культурный затвор и стали бы вместе с г. Бержере читать Вергилия и Гомера или откровенно бы заявили, что, так как мы принадлежим к буржуазному классу, так как мы, кроме того, интеллигенты-писатели, для которых первое и самое главное благо -- свобода слова, то мы стоим за либеральный, буржуазный строй. Каков смысл истории, нам знать не дано, но для нас и для детишек наших всего важнее les droits de l'homme [Права человека (фр.)], без всяких социалистических прибавок, а потому используем государственную власть в наших целях. Это было бы по крайней мере последовательно и логично.
Весь спор культурных скептиков с романтиками мне кажется поэтому сплошным недоразумением, в котором мы, романтики, совершенно неповинны. Вместо того чтобы разрушать наш "догматизм", культурные адогматики суют нам свой, самый противоестественный догматизм второго сорта, заставляют нас преклоняться перед идолами, которых они из педагогических целей считают при современной "политической и общественной конъюнктуре" полезным признавать за Бога.
На таком основном недоразумении покоится и полемика Струве с Мережковским о "Великой России".
Культурный скептик Струве нападает на романтика Мережковского. Всегда интересно послушать спор умных людей. Тема старая, вечная, но слушатели надеются, что форма спора будет новая, так сказать, на уровне современного "прогресса, культуры и цивилизации". И вдруг разочарование. Где-то по дороге Струве потерял свой скептицизм и превратился в яростного догматика, в проповедника новой веры. Подобно Конту он создает Великого Фетиша -- "Великую Россию". Мы ждали спора верующего с неверующим, апостола Павла с афинянами, а оказалось, что это спор о вере, спор магометанина с христианином. Мережковский скорбит о том, что русская интеллигенция забыла Христа, а Струве -- что она не верит в Великую Россию. Но какое право имеет скептик Струве проповедовать хотя бы и самую новую и самую истинную веру? Где основания к тому в его миросозерцании? Или он отвергает культурный скепсис?
Но тогда зачем же он столь усердно пользуется его оружием и столь едко (кстати сказать, довольно-таки некультурно) издевается над "апокалипсическими бреднями"? Откуда такой гражданский пыл, такая ненависть к идеям врага? Это гнев иноверца, г. Бержере на него неспособен. Он на все смотрит с любовным снисхождением, потому что сам он чужд всякой веры, и так как он только созерцатель, враг всяких действий, то чужие действия для него совершенно безразличны. Струве же, исходя из миросозерцания, которое логически обязывает к общественному бездействию, к аполитическому миросозерцанию, становится ни с того ни с сего проповедником определенных действий. Действовать же без веры, хотя бы и минимальной, нельзя, потому что всякое действие в конечном счете покоится на вере в ценности. Ради этих ценностей действующая русская интеллигенция идет зачастую на смерть. Но ведь для скептика таких ценностей быть не может. Они для него миф, вымысел. И вот, забыв логику, Струве поддался психологии и бессознательно превратился в яростного догматика, в проповедника нового Фетиша -- "Великой России", вера в которую обязывает к очень определенным действиям.
Итак, господам скептикам, прежде чем нападать на романтиков, следовало бы исцелиться самим. Их нападки подобно снарядам Небогатова до нас, "японцев", не долетают, и наш догматизм остается непоколебленным. Впрочем, говоря откровенно, мы, романтики, совершенно не верим в "скепсис" культурных скептиков и, в сущности, очень рады, что русские Бержереты непоследовательны. Если инстинкт жизни и любовь к России гонит их помимо воли и помимо сознания прочь от тусклого скептицизма -- тем лучше. Как знать, может быть, именно благодаря коренному противоречию между их миросозерцанием и требованиями реальной жизни скептики когда-нибудь найдут ответ на те вопросы, которые теперь им кажутся безответными.