Студенты вернулись через час и были приняты.
9 апреля 1899 г., часов около 8-ми вечера, Толстой сидел на верхней площадке лестницы, обращенной в гостиную, вместе с ним был Горбунов-Посадов и его помощница по изданиям "Посредника".
Затем подошли Ге (сын художника), Татьяна Львовна и один из ее братьев. На этот раз беседа была общая. Разговор зашел о пушкинском празднике 1880 г.
Толстой. "Тургенев на меня тогда очень сердился, что я не принял никакого участия. Он и писал мне и лично просил, но я совершенно не сочувствовал этой суете. Нахожу, что всякие чествования не в духе русского народа. Впрочем, зачем я говорю "не в духе народа". Просто, не в моем духе. Я терпеть не могу всех этих прославлений и празднеств. Людям доставляет удовольствие суетиться, ну и пусть их суетятся. Я в это не вмешиваюсь...
.......................................................................
"Меня как-то просили написать что-нибудь о Пушкине. Я хотел рассказать о своих трех впечатлениях от его вещей. В детстве, когда мне было лет 7 -- 8, затем от чтения "Евгения Онегина", когда мне было лет 18. Я был так счастлив, что прочел "Онегина" на 18-м году. Теперь ведь дают его читать чуть не младенцам.
И затем, наконец, третье впечатление, полученное мною вот теперь, за последнее время.
Что ж, Пушкин, как поэт, имел значение в свое время. Большое значение, которого он теперь, слава Богу, не имеет. Все это стремление сделать Пушкина народным, привлечь народ к чествованию его памяти -- все это одна фальшь. Пушкин для народа нужен разве только "на цыгарки".
Толстого вызвали вниз. Через несколько минут он вернулся, держа в руках большой пучок вербы и какую-то записку.
"Вот посмотрите, что мне прислали", -- сказал Толстой, протягивая записку. На клочке бумаги карандашом было написано несколько строк пожеланий, чтобы Л.Н. поскорее вернулся в лоно церкви. Анонимная записка кончалась словом метаноэйте (написанным по-гречески).