Таково благополучное, "арифметическое" решение задачи, "ad usum delphini" {для официального пользования (лат.). }.
Но когда мы обратимся к розановским "логарифмам", то увидим, что аскетизм, монашество, грех, проклятие мира есть результат вовсе не извращенного, а совершенно правильного понимания Евангелия.
Сам основатель христианства, а вовсе не его последователи главный источник отрицания мира, главный виновник того, что мир покрылся черной пеленой греха...
И если Розанов так льнет к белому духовенству, к бытовой стороне православной церкви, то именно потому, что здесь он видит бессознательное, жизненное противодействие самой подлинной основе христианства.
Потому-то он и отстаивает с такой любовью и батюшек, и цветочки, и плодовитую семью, что в них заключено вечное, дохристианское, языческое начало безгрешной земли. Отсюда и тяготение Розанова к миру дохристианскому, его бесконечная возня с евреями, с миквой, обрезанием и т. д. Религии семитические, утверждающие главным образом жизнь здесь, на земле, заменяющие бессмертие личности бессмертием рода, ему особенно дороги. Пол -- вот подлинное и вечное начало борьбы со смертью. Поэтому еврейское "обрезание", как освящение пола, для Розанова центральный пункт семитизма, альфа и омега его, откуда он и выводит свою пресловутую теитизацию пола.
"Семитизм, -- говорит он, -- весь уже дан в обрезании... В обрезании заключен уже целый быт, заключен уже целый мир... Вообще, тайна истинного полового сближения известна только евреям и может стать известна только на почве "Господу обрезания": у всех остальных народов от нее остался только смрад".
Освятив пол, евреи разрешили тайну рождения, а следовательно, и тайну существования, бытия земного. Христиане же, втолкнув пол в область греха, пришли к небытию. Мука, гроб и смерть -- таково начало и конец христианства как религии. "В кресте мы посвятились в смерть; мы почувствовали религиозно смерть. Мы священно умираем, священствуем в болезнях "исхода" (отсюда), а евреи священствуют в радостях входа (сюда) -- суть племя священнорождающееся и священнорождающее".
Для христианина же, пока он здесь, на земле, нет "религиозной концепции". "Христианин -- совершенный автомат: религиозна только лоза (розга), гонящая его отсюда. Религиозная концепция начинается там, за гробом". Цитируя эсхатологическое предсказание Матфея (гл. 24) о том, что к концу мира по причине умножения беззакония "охладеет любовь", что когда евангелие будет проповедано по всей вселенной, "тогда придет конец", Розанов прибавляет: "Итак, некое обледенение сердца распространится параллельно распространению проповеди некоей стеклянной любви, без родника ее, без источника, вне "обрезания". И когда земля застынет в этом холодном стекле, в этом стеклянном море... "Сын человеческий" сойдет тогда на землю судить живых и мертвых" (Юдаизм, гл. XX, "Новый путь", 1903, кн. 12).
Эта стеклянная христианская любовь, по мнению Розанова, куда губительнее ненависти: "Ап. Павел, убеждая евреев, сказал субъективно: я хотел бы быть отлученным от Иисуса ради братьев моих по крови, евреев. Так он любил их. Плачем. Лобзаем золотое слово. Какая любовь! Да и везде в евангелии эта любовь аналогичная. Но золото-то этой любви все осталось на любящем, во славу Павла; а на любимом, странным образом, остался какой-то чужеродный остаток: гибель и бесславие Израиля, да еще... ненависть наша к любимому... Поистине никакой гнев не совершил бы того, что эта разрушительная любовь. Да, от "любви" евангельской горы повалились и сравнялись с долами... мягко постлано, да жестко спать, так бы русский ум формулировал дело... Христианину обычно "варить козленка в молоке его матери", перед чем остановился Моисей и жестоковыйный народ" (Христос -- Судия мира, "Новый путь", 1903, кн. IV, с. 147-149).
Таковы "логарифмы" розановского христианства. Цитаты можно было бы умножить, а из самой "логарифмической" и страшной статьи его об "Иисусе сладчайшем" {В предисловии к своей книге Розанов указывает, что статья эта была напечатана в "Вопросах жизни". Это недоразумение. Статья эта напечатана только в 1908 г. в журнале "Русская мысль".} можно было бы привести еще более характерные, еще более сильные, неоспоримые доказательства тому, что нападками на православие Розанов лишь прикрывает свою жестокую борьбу с Христом. Православие поняло сущность христианства, ее метафизику и мистику, совершенно так же, как и Розанов, т. е. как отрицание мира, лежащего во зле, преданного греху, проклятию и смерти, от чего основатель христианства спас людей лишь перенесением центра жизни с земли, с этой юдоли плачевной -- в мир потусторонний, загробный.