В этом народничестве наизнанку чувствуется не здоровое возрождение, а болезненная реставрация.
В сущности, что делает Вяч. Иванов?
Одну из антиномий не только античной, но и всякой культуры, потому что тесно соприкасающейся с основным противоречием человеческого естества, -- он разрешает не в каком-либо синтезе, а в однобоком утверждении одного из тезисов антиномии.
В человечестве всегда шла борьба формы с хаосом, культуры с природой, Аполлона с Дионисом. В нем всегда таилась жажда феноменального проявления обособленности, индивидуации, потребность меры и трезвости -- рядом с жаждой освобождения от феноменального мира, соприкосновения с духом музыки.
Но исторически Дионис предшествует Аполлону. Архаическая Греция развилась в классицизм Перикла, как бы победив Диониса. Вечный Дионис опять возродился, но уже в новой форме. "Вакханки" Эврипида -- некое сочетание архаического Диониса с Сократом, с Эвклидовым умом. Далее развитие орфических и элевзинских мистерий шло параллельно с развитием классицизма, аполлинизм Сократа -- уперся в мистику Плотина, который, на склоне эллинской культуры, дал новую попытку сочетать Эвклидов ум с Дионисом. Между Плотиной и архаическим асийским корибантизмом лежит вся эллинская культура, и ее высшая точка -- античная трагедия. Трагедии не может быть без столкновения личности с началом безличным, с Роком. Иванов же своей реставрацией архаизма отрицает трагедии, проповедует не разрешение трагедии, а ее механическое устранение путем отказа от личности. Вся его философия не что иное, как умствование эрудита над тем, как бы отделаться от умствований, оголиться, обнажиться, из абсолютной монады -- превратиться в клеточку, в каплю великого океана стихии. Это особый вид романтической махаевщины, отрицающей историю и ее уроки, а потому глубоко реставрационной, а не прогрессивной. Греки преодолевали трагедии, а не уклонялись от нее. В высшем опьянении принимали трагизм мира, а не бессильно спасались от него в простом пьянстве. Оргиазм Иванова есть именно пьянство, а не опьянение. Возрождая в своей трагедии архаического Диониса, классическая Греция ни минуты не отказывалась от ясного Аполлона. Признавая вечную силу бессознательного, она не хотела ничем поступиться из приобретенного своей великой культурой. Сила Диониса не в том, что он варварский, а в том, что он, как и Аполлон, вечный. Культура есть бесконечный путь все новых и новых сочетаний этих двух противоположных начал, путь к соединению двух параллельных линий в одной последней точке. Своей проповедью архаического Диониса, Иванов неизбежно должен прийти к отрицанию культуры, потому что без личности нет культуры. И если вся эта схоластика вышла из пределов кабинета нашего эрудита, то потому именно, что она совпала с переживаемым нами кризисом культуры и личности. Теперь, как никогда, вылился наружу живущий в варварском русском народе первобытный архаический Дионис, и г. Иванов с преступным легкомыслием, вопреки всей тяжелой борьбе русских западников, начиная с Петра Великого и кончая нынешним революционером, хочет сделать этого темного бога рычагом русского возрождения. Как немецкий аптекарь, готовит Иванов на своих декадентских журфиксах какую-то искусственную минеральную воду, наливает в зеленые бутылки и подносит русскому народу, который пьет еще угарную водку, зеленовино, дающее не веселый хмель, а зверскую тупость.
Опохмеляясь своей искусственной водой, Иванов воображает, что он общается с народной душой, будит спящую красавицу. Но прежде всего эта содовая вода -- вовсе не нужна народу. Иванову же с товарищами русского народного хмеля никогда не переварить. Что русскому здорово, то немцу смерть. И наши петербургские вагнерианцы, ницшеанцы, оргиасты, соединяющие в своем заведении искусственных минеральных вод архаический эллинизм с Перуном и Барыбой, эти великие шутники, -- именно те немцы, которым придет смерть, как только они приложат свои бескровные губы к шкалику подлинной русской сивухи. Уж если христианство не победило сивухи хлыстовства, самосожигательства, не смогло преобразить эту страшную силу, заложенную в народной стихии, то где уж немцам-аптекарям с их искусственной минеральной водой, с их филологией, тредьяков-щиной и оргиастической похотью. Не они победят исчадие Волги, а исчадие Волги сожрет их без остатка. Объевшись своей эрудицией и культурой, Иванов просто отказывается от культуры. Его ученики с радостью пошли по этому пути отказа от культуры и, прикрывшись духом музыки, соединились с обществом "огарков", с бывшими людьми, перед которыми они совершенно безоружны. Завет Ницше -- человек должен быть преодолен, -- они исказили, превратили в культ зверства. О гражданской зрелости они забыли и думать.
А гражданская зрелость, культура, как раз и есть то, что отличает человека от зверя; половая зрелость -- явление природное, а не культурное. Она есть и у зверей.
Весь этот оргиазм, все это мифотворчество, выросли на почве слишком зыбкого, не продуманного до конца индивидуализма. Мистика, не подчиненная никакой высшей норме, дух музыки, не связанный с сознанием, ведет к полной потере личности.
Это понял Андрей Белый и взбунтовался против музыки [Весы, 1907 г., No 3. "Против музыки". См. также Вольфинг: "Борис Бугаев против музыки" (Золотое Руно, 1907 г., No 5) и ответ Бугаева (Перевал, 1907 г., No 10).]. Белый прав в своем бунте.
Его никто не может упрекнуть в непонимании духа музыки. "Лучшие годы упивался я, -- замечает он, -- этим чарующим дурманом". И вот теперь он ощутил опасность этого дурмана, уничтожающего личность, действие и ценность. Музыка -- вампир, высасывающий душу героя. Концертный зал -- громоотвод геройства. Белый недоумевает, в чем нормативная красота музыки, а вместе с тем и прочих форм искусства. Норма реализуема только там, где она опирается на ценность, а самоценность всего настоящего и прошлого искусства в свете проблемы ценностей для Белого сомнительна вообще.