Вольфинг в своем возражении не понял скорби Белого, и, встав на защиту музыки, ответил мимо. Вольфинг говорит о музыке, как о специальном роде искусства, из которого не надо делать кумира, приводит много ценных замечаний специалиста, но это все не о том. Не о музыке, как о специальном роде искусства, говорил А. Белый, а о духе музыки. А. Белый зовет вперед, за пределы музыки, стремится победить ее, овладев ею. Вольфинг зовет назад, к узко эстетическому, декадентскому пониманию музыки как специального рода искусства. Начинается опять старое одиночество специалиста, когда отдельные личности, по выражению А. Белого, становятся фабричными трубами: каждый видит в трубу кусочек неба, но не видит того, кто с ним рядом. Для Белого это одиночество так же ненавистно, как и безличный дух музыки. Если, присматриваясь к молодым, веришь, что у них есть сила выбраться из тупика, в который они попали, то именно потому, что среди них есть такие люди, как А. Белый. Он еще не высказался. Слишком он молод, да и не дают ему говорить серьезно. Поневоле он обречен на то, чтобы пускать эффектные фейерверки афоризмов. А вместе с тем в нем сочетались все условия для того, чтобы сказать серьезное и нужное слово. С одной стороны, у него большое чисто художественное дарование, соединенное с глубокими мистическими переживаниями, с другой -- ясный, трезвый, философский ум и большая философская эрудиция.
Всем существом своим ощущает он, что эвклидов ум не может и не должен быть в противоречии с религиозным сознанием, что настоящая, продуманная до конца гносеология неизбежно в какой-то точке соприкасается с вечными сверхэмпирическими ценностями [Андрей Белый, в философском отношении, опирается на Риккерта. Думаю, что ему следовало бы считаться и с французским философом Бергсоном. В идейном кризисе, переживаемом Францией, Бергсон сыграл не меньшую роль, чем Риккерт в Германии.]. Наивная же варварская мистика большинства современной молодежи, отрицая значение ценности, высшей нормы, вырождается в новую пошлость -- в махаевщину. "Свобода, свобода", -- кричат новые мистики. "Прочь всякие догмы, они ведут к насилию". И тут же они что-то лепечут о мифотворчестве, о религии. Но интересно было бы знать, что такое религия без догмы, без нормы?
Не связанная никакими нормами, мистика становится темной силой, приводит к потере сознания, к изуверскому опьянению, к уничтожению, а не к утверждению творческой личности. В этом смысле голая мистика есть отрицание действия. Она именно тот концерт, который, по выражению Бугаева, служит громоотводом геройства, а потому она глубоко противообщественна.
Величайшая ошибка не видеть действенной, прагматической стороны догмы, вечных абсолютных ценностей.
Догма -- это мост к действию. Скептицизм, голое созерцание, сознание, не связанное никаким постулатом веры -- не может перейти в действие. Поэтому у дешевых, модных мистиков, отрицающих всякую общеобязательную норму, не может быть никакого действия. Им с миром, и в миру, нечего делать. Аскеты огулом отрицали мир и уходили из него, мистические анархисты -- так же не принимают его, но остаются в нем. Приму ли я мир огулом, или огулом не приму -- результат тот же, я признаю себя бессильным бороться со злом в мире, признаю себя не точкой воздействия на мир, а органической клеточкой, участвующей помимо своей воли в мировом процессе, а не прогрессе. Не приемлющие мира мистические анархисты отвергли нормы и вечные ценности только для того, чтобы не нести никакой ответственности за мир, чтобы не считать себя обязанными устремлять свою волю к добру, а потому их неприятие мира сводится к самому наивному его приятию, -- в том виде, в каком он есть. Пресловутый анархизм становится наивной бутадой, сплошной "словесностью". Только имея определенный критерий, только в убеждении, что существуют абсолютные ценности, применяясь к которым, можно разобраться в мире, отличить в нем добро от зла, "да" от "нет" -- деятельность человеческая получает свой смысл, а следовательно получает его и личность человеческая. Превращая мир в безжизненное смешение, отказываясь от всякой нормы, имея которую только и можно действовать, мистические анархисты этим самым отказываются от единственно ценного наследия, полученного ими от декадентов -- ощущения личности. Ощутив свое одиночество, они пошли вовсе не вперед к соборности, а назад, к стадности, к примитивному варварству. А всякое возвращение вспять -- непременно хулиганство [Об отношении догмы к воле см. замечательную книгу Le-Roy : "Dogmes et critique" (Paris, 1907). Ле-Руа один из самых талантливых учеников Бергсона и, вместе с тем, представитель католического модернизма. Это -- вооруженный современной гносеологией философ прагматизма . Литература прагматизма очень обширна. Особенно ценны труды известного американского психолога Вилльяма Джемса.].
Мы до такой степени запутались в ложном догматизме, омертвевшие каноны старого быта, старой идеологии до такой степени затемнили наше сознание, связали нашу волю, что разрыв со старым есть уже сам по себе некоторый плюс. Но такое оголение может быть только одной из точек линии, по которой мы движемся. Для того чтобы надеть новые одежды, надо снять старые, т.е. хотя бы на минуту обнажиться. Наша литература переживает именно такой момент обнажения, заголения. В этом факте нет ничего страшного, особенно если бы новые одежды были уже тут, готовы. Но наши мистические анархисты оголились раньше, чем была приготовлена новая одежда, и за них становится страшно. Не замерзнут ли они? Ведь все равно, каких бы босяков они из себя ни корчили, за "исчадиями Волги" им не угнаться. Отказываясь от нормы, от свободной воли, от личности, мистические анархисты -- перестают действовать на окружающую их среду, на жизнь, на мир. Не они что-нибудь делают, а с ними что-то делается. Как эоловы арфы на весеннем ветре издают они жалобные, протяжные звуки. Ветер воет о свободе, о падении старого мира, о новой религиозной общественности, и эолова арфа подвывает ему, подвывает беспомощно и грустно. И действительно, какая грусть лежит на всей современной литературе! Не верится в это разухабистое веселие, в нем -- надрыв. Весна наша не дружная, робкая. Днем пригревает на солнышке, а вечером пронизывает холодный ветер, и страшно становится за эти ранние побеги. Не хватит ли их морозом? Слишком они беззащитны.
III.
До какой степени беззащитны и беспомощны наши модернисты, особенно ясно видно из их отношения к проблеме пола.
Волна эротизма, нахлынувшая на русскую литературу, смутила многих. Одни заговорили о вырождении русской литературы. Другие пожалели об отсутствии предварительной цензуры. Все как-то растерялись и не знают, что думать.
Мы присутствуем при явлении очень серьезном, имеющем свои глубокие причины. Этого отрицать нельзя. И спасение, конечно, не в том, чтобы его замалчивать. Эротизм литературный лишь одно из следствий глубокого вывиха всей нашей жизни. Старый быт потрясен до основания, а ведь установившийся быт -- первый и самый серьезный судья "порнографии". В нем главный, правда, грубый, но во многом верный, критерий литературно-дозволенного. Быт -- это гигиена общества, предохраняющая его от заражения. И если эпидемия распространяется, это значит, что гигиены нет. И в самом деле: раз быт наш рухнул, у нас нет ничего, что противостояло бы заразе эротизма. Надо ждать создания нового быта.