Кузмин вываливает все, что у него в карманах: старые любовные письма, заметки из записной книжки, вываливает с величайшей небрежностью, как попало. Точно все мелкие факты, сообщаемые им, интересны сами по себе! [Небрежность Кузмина доходит до самой простой неграмотности. Так, напр., в Прерванной повести" он пишет: "Письмо, которому он не ответит".]
Кто из поэтов не писал любовных писем в стихах, кто из художников, сидя ночью в ресторане, не набрасывал на поданном счете, или даже прямо на скатерти, какую-нибудь карикатуру? Говорят, что Пушкин, ожидая лошадей на почтовой станции, написал четверостишие пальцем на пыльном зеркале. Художники, писатели расточительны. Но, выходя в публику, они становятся страшно скупы. У них есть чувство меры, сознание ответственности. Кузмин этого лишен. Удалась ему или не удалась какая-нибудь любовная интрижка -- он спешит поведать о том миру и печатает "любовь этого лета", или "прерванную повесть". У него нет никакого ощущения интимности, потому что живет он буквально на улице. Но тот, кто живет на улице, у кого нет ничего интимного, личного, -- прежде всего циник. Цинизм -- характерная черта творчества Кузмина. Поэтому в его вещах почти нет и пола. Его легкомысленный, буржуазный оптимизм свел самую проблему пола на нет, лишил ее всякой глубины, мистики. Кузмин весь в эмпирике, и тихо принимает ее как данное, не подлежащее изменению. Черта совсем не русская и не современная. Именно русская литература никогда не относилась к полу с такой мещанской узостью. У нас есть "Братья Карамазовы", "Анна Каренина". Неужели мы недостойны этих произведений, неужели это переживания отдельных гениальных личностей, ничем не связанные с народной душой? Нельзя требовать, чтобы Кузмин был гениален, как Толстой или Достоевский, но можно требовать, чтобы он, если он русский писатель, чувствовал гениальность самой темы. Розанов как-то сказал: "Пусть я бездарен, но тема моя талантлива". Кузмин талантливости своей темы не чувствует, он ощущает лишь свою собственную гениальность. Все наше чисто "интеллигентское" течение так же не ощущало тотальности этой темы. На то есть свои серьезные причины, о которых я скажу ниже. Но интеллигенты ее и не касались. Они просто ее не видели. Кузмин же имеет претензии тут что-то видеть. И его зрение хуже слепоты. Все его творчество -- сплошное отрицание заветов великой русской литературы, т.е. самое некультурное к ней отношение.
Наследие Достоевского и Толстого приняли теперь писатели из "интеллигентов". Они с этим наследием еще не справились, оно давит их, но бессознательно они чувствуют его величие, чувствуют, что, не разобравшись в нем, не выйдешь из тупика, в который мы попали. Я говорю о "пессимистах" пола в современной литературе. К ним можно причислить Леонида Андреева, Арцыбашева, Сергеева-Ценского, отчасти Алексея Ремизова (особенно его роман "Пруд").
Нечего скрывать: вся наша революционная интеллигенция в вопросе пола, поскольку она его касалась, была глубоко буржуазна. Здесь она не создала ничего. Но она и смотрела на этот вопрос лишь извне. Душа интеллигенции была целиком отдана общественности. Весь уклон интеллигентской психологии был de facto строго аскетический. Что такое, как не монашеские ордена, наши подпольные политические партии, представители которых отказывались от всех благ ради спасения не себя, а человечества? Да и с точки зрения метафизической, этот вопрос им казался ясным и простым. Они его разрешали по шаблону материализма и смотрели на пол, как на явление нормальной или ненормальной физиологии, тесно связанное с общими социальными условиями. Лишенные понимания мистики пола и соприкасающейся с ней проблемы личности, они естественно не могли увидать и внутренней трагедии пола. Им казалось, что все это блажь людей праздных, а потому и развратных. Проблема разрабатывалась в другой плоскости, людьми иного миропонимания. Все наши подлинные революционеры пола -- Достоевский, Толстой, Влад. Соловьев, Розанов, подходили к нему с точки зрения религиозной. Они впадали в другую крайность. При гениальных прозрениях в вопросе пола и личности они, т.е. вернее их религия, оказывалась совершенно бессильной в области общественной: недаром все они соприкасались с реакцией. Целостное миросозерцание, подлинная религия, должна обнимать в гармоническом равновесии все стороны человеческого бытия: личность, пол и общественность. Только в религиозном синтезе этих трех начал, которые эмпирически кажутся непримиримыми, возможно искать выхода из окутывающих нас противоречий [Эту формулировку, насколько мне известно, впервые предложила З.Н. Гиппиус. К ней всецело присоединился Д.С. Мережковский (см. его книгу "Не мир, но меч". Спб. 1907 г.) и Н.А. Бердяев. ("Новое религиозное сознание и общественность". Спб. 1907 г.).].
В русской мысли эти три начала всегда были разделены. Пафос западнической интеллигенции лежал в буржуазно-скопческой, безличной общественности, пафос наших мистиков -- в безобщественной личности и поле. Оба лагеря оскорбляли друг друга в святынях своих. Что бы ни говорили Достоевский или Розанов, наша интеллигенция не слушала их, потому что праведно не прощала им их общественной слепоты. С другой стороны, мистики не видали и не слышали революционеров. Слишком их оскорбляла безличная, бесполая и безбожная общественность интеллигентов. Русская мысль раскололась, и, казалось, нет исхода из этого раздвоения.
События последних годов потрясли стену, разделявшую оба лагеря. Интеллигенция как бы почувствовала однобокость своей идеологии, она начинает видеть хотя бы разрушительную силу мистики. С другой стороны, наши мистики начинают видеть всю мертвенность религии, не связанной с общественностью. В истории русской культуры это факт громадной важности, до сих пор еще многими не оцененный. Конечно, говорить о наступившем сочетании обоих элементов преждевременно. Нет еще сознательной работы мысли в этом направлении. Но важно, что враги -- встретились, что Леонид Андреев, Арцыбашев и др., почти бессознательно, силою вещей, натолкнулись и на проблему пола, и на ощущение, что проблема эта не лежит лишь в области эмпирики.
Эти писатели -- дети той интеллигенции, которая этот вопрос игнорировала, для которой Толстой и Достоевский прошли как бы незамеченными. Но сама жизнь врезалась в отвлеченную душу интеллигентов. И они почувствовали "туман" и "бездну" пола. Пока еще только почувствовали. Как неопытные новички, подходят они к теме, на которой их предшественники чуть не сошли с ума. Совладеть с ней они, конечно, не сумели. Слишком наивна и беспомощна их идеология. Ей ли выдержать столкновение со стихией пола? С философией Андреева невозможно подойти к такой страшной теме, не впав в предельное отчаяние. Но лучше отчаяние, чем равнодушное или благодушное прохождение мимо. Самая психология русского интеллигента как будто изменилась, обновилась. И это страшно важно.
О, конечно, не мистическому анархизму внести свет в это темное царство. Идеология новейшего направления русской литературы пока беспомощнее старых интеллигентских идеологий. Но, тем не менее, за пессимистами пола стоит великая, жизненная правда: органическая, почти физическая, потребность полноты жизни, жажда гармонического сочетания измучивших человечество противоречий, бессознательное стремление к действительно религиозной концепции мира. Объективно -- отчаяние этих пессимистов довольно наивно. Это, так сказать, первичное отчаяние, хотя сами-то пессимисты и считают его последним. Первичное отчаяние -- ступень к сознанию. Мера дарования этих писателей не особенно велика; в сравнении с Достоевским или Толстым -- ничтожна. Но скорбь их самая подлинная и живая. Они поняли, что скорбь пола так же ужасна, как и скорбь общественности. Пол для них -- великое страдание, а не благополучная похоть. Молодой критик Чуковский обрушился как-то на Арцыбашева, доказывая, что пол его не жизненный, а чисто мозговой. Не в том несчастие Арцыбашева, что он мозговик, а в том, что у него слишком много сознания, чтобы не ощущать трагедии пола, и слишком его мало, чтобы эту трагедию преодолевать. Но самое ощущение трагедии -- уже первый шаг к победе. У "пессимистов пола" такое ощущение есть, и они реально существуют, и страдания их не пропадут даром: это люди, обращенные к будущему.
"Оптимисты" же обращены к прошлому: они не преодолели трагедии, а просто отвернулись от нее. Утомленные, отживающие народности обыкновенно оптимистичны. С истинной силой чувствуют трагизм мира народности, едва вступающие в историю. В этом смысле Кузмин представитель народности утомленной. В его улыбке -- мертвенность человека ко всему готового, уже всему покорившегося. И если страдания "Идиота", "Братьев Карамазовых", "Подростка" перешли по наследству к нашим новейшим пессимистам, то Кузмин скорей наследник Смердякова: он подыгрывает на своей старенькой гитаре, и на всякую скорбь, на всякое томление духа отвечает "стишком", который так нравится сантиментальной Машеньке:
" Сколько ни стараться,