Я совершенно не понимаю, почему реакционная печать обрадовалась роману г. Фонвизина? Какая цена сатире на революционное движение в России, когда она исходит от такого хама, как Хорват? А ведь именно Хорвата автор избирает летописцем "освободительных" событий. Вторая часть романа написана в форме дневника Хорвата. Дневник этот ведется в исторические месяцы: октябрь -- декабрь 1905 года. Свою летопись смутных дней Хорват кончает следующими словами: Полянск надоел. Россия опротивела.
Кажется, в этих заключительных словах весь смысл романа. Родное гнездо (Полянск) надоело, а Россия опротивела.
В своем дневнике Хорват с невероятным цинизмом издевается над всем. Над смутой, которую производили, конечно, жиды, над сентиментальностью помещиков, которые благотворительствуют мужичкам, в то время как мужики готовят поджог их усадеб, над земством, где, кроме тупости и глупости, ничего нет, над вице-губернатором, который рыскает с казаками по губернии, а сам не выносит крови и мечтает лишь о своей жене, Луизе, над бездарностью полиции, над лживостью прогрессивной прессы, над генерал-адъютантами, которые, желая усмирять, только путают и мешают губернатору. Один лишь Полянский губернатор, Зорич, окружен ореолом. Человек он разумный, твердый и мог бы принести пользу, если бы не противоречивые распоряжения высшей власти, боящейся "либералов", если бы не бездарное чиновничество и не трусливые помещики. Губернатор доверяет Хорвату, совещается с ним, но с Хорвата взятки гладки. Полянск ему надоел, а Россия опротивела.
И в этих издевательствах циника есть нечто невероятно убогое. Одно из двух. Или автор считает своего героя типом положительным, новым строителем будущей России,- тогда это свидетельствует о последнем оскудении "дворянской" мысли. Как можно в столь тяжелое и трудное время, когда России надо собрать все свои духовные силы, чтоб выйти из проклятого тупика, в который она попала, навязывать ей в герои какого-то международного проходимца, космополитического сутенера, проповедующего человеческое животноводство.
Или же можно сделать предположение, что герой романа тип отрицательный: над кем смеетесь?.. Над самими собой смеетесь! Сделав своего героя "последним словом" дворянства, автор, может быть, хотел подчеркнуть последнее вырождение своей среды. Но тогда он совершил прямо преступление, потому что бесстыдно, просто невозможно позволять какому-то проходимцу, как этот самый Хорват, на протяжении пятисот страниц оплевывать народные надежды, издеваться над великими, кровавыми страданиями России.
До сих пор русская литература не создала ничего сильнее, в смысле критики "смутных дней", как роман Достоевского "Бесы". Роман, можно сказать, пророческий, предугадавший Азефа. В свое время этот роман вызвал много огорчений в революционных кругах. Но теперь Достоевского простили, и не только потому, что он был гениальный писатель, а потому, что даже враги Достоевского твердо знали, что он смертельно любит Россию, страдает за нее и никогда ее не покинет. Но когда какие-то недоросли из дворян, перед тем как уехать из России, потому что она им "опротивела", плюют ей в душу, когда право на плевание предоставляется какому-то хулигану, культурному дикарю-боксеру, -- тогда становится нестерпимо тошно. А поэтому, щадя г. Фонвизина, надо признать, что такого кощунства он себе не позволил. А если так, то вывод только один: его герой тип положительный. Но тогда "Оскудение" Атавы, повести молодого Толстого, каждая страница которых, по словам Чуковского, доказывает, что "дворянство -- ужас, позор и страдание", ничто, в сравнении с тем ужасом и позором, которые являет собою роман г. Фонвизина.
Картина вырождения, слабости, падения какого-нибудь социального класса, в конце концов, не может быть позорной, когда этот класс в силу необходимости сходит с исторической сцены. В тихом, безнадежном увядании есть даже своя щемящая прелесть. Кто был в Бретани, тот знает грустную ее красоту. Красоту умирающего быта, языка, преданий.
Но когда вырожденцы возводятся в герои, когда "оскудение" замазывается проповедью животноводства и "спасателем" является заводской жеребец с титулом венгерского графа, -- красота увядания, конечно, исчезает. Получается нечто до последней степени уродливое и убогое.
Если бы у г. Фонвизина была хоть капелька таланта, если бы он обладал хоть каким-нибудь чувством меры, -- появление его романа было бы просто невозможно. Автор не мог бы его написать. Эстетика подсказала бы ему, в какую трясину его толкает бездарная наивность.
Но тем-то и ценны романы "вне литературы", что они откровенны до конца. Откровенность, не прикрытая искусством, которое часто заставляет проглатывать всякую гадость. Пилюля г. Фонвизина не золоченая, и мы сразу видим, что она содержит.