II.
Г. Чуковский как-то жаловался:
Бунин в романе Деревня каждой строкой твердит: крестьянство -- это ужас, позор и страдание.
Горький в Окурове доказывает, что мещанство -- это ужас, позор и страдание. Алексей Толстой то же самое говорит о дворянстве.
Все как будто охаяли. Живого места не осталось. Где те "сильные", на которых можно делать ставку?
Но что же делать. Пророчество, воля, вера из нашей литературы ушли. Писатели описывают то, что видят. В описаниях своих они достигли большой виртуозности, потому что средний уровень нашей литературы, несомненно, повысился. Можно даже сказать, что литературное творчество у нас теперь процветает. По-видимому, жизненное творчество находится в обратном отношении к литературному.
"Чистое искусство" всегда созерцательно. На войне созерцать трудно. Там надо действовать. И когда жизнь становится мирной и тихой, тогда, "во блаженном успении", процветают "свободные художества". По выражению Вячеслава Иванова, начинается "приятный расцвет ювелирного мастерства".
Г. Фонвизин так же, как и г. Родионов, отнюдь не ювелир. Он не созерцатель. Он проповедник. Он бичует нравы, требует, "диктует законы".
Ал. Толстой неглубоко, но очень мило, с большим умением высмеивает помещичье дворянство. Без жалости, но и без злобы. В его вещах скорее господствует настроение идиллическое, чувствуется, что он описывает "невозвратное время". Ал. Толстой -- представитель "чистого искусства". В душе у него нет никаких устремлений, он ничего не хочет и, пожалуй, даже не знает чего хотеть. Однако художественный вкус, с одной стороны, не позволяет ему грубо выказывать свой нигилизм, с другой -- не позволяет и прятать его под лаком публицистики дурного тона.
Г. Фонвизин лишен всякого вкуса и дарования. Он интересен не как художник, "искусник", а как неискушенное дитя природы, как соединение невероятного нигилизма с безмерными претензиями на спасение "святой Руси". Это -- своего рода пророк.