Но подставим вместо этих бутафорских, несуществующих "художников", хоть одного, невеликого, но живого художника, например, г. Лансере, прекрасно иллюстрировавшего плохую книгу Андреева, и даже не его одного, а всех художников, группирующихся около "Шиповника". Да разве приведет хоть один из них имя слащавого Мурильо рядом с гениальным Веласкесом? Какой бы буржуа художник ни был, но если он воистину любит искусство, то кто не поймет святости и подлинности его скорби, когда гибнут произведения человеческого гения? Настоящей, художественной скорби в драме Андреева нет, и не может быть. Андреев взял словарь Павленкова, справился, какие есть ходячие имена, и перечислил их без всякого разбора. Получились жалкие этикетки, и вся "трагическая" сцена просто смешна, особенно для художника. Гибнет не искусство, а андреевские этикетки. То же и с библиотеками. Профессор пытается спасти из рук бунтовщиков хоть одну книгу. "Я бросился отнимать один маленький томик, маленький in quarto!., он, негодяй, ударил меня!"
Опять отвлеченная пошлость, лишенная всякой реальности. Ну, где бывают "маленькие in quarto"? Хоть бы г. Андреев сходил в публичную библиотеку и посмотрел бы эти "маленькие in quarto", которые иногда весят чуть ли не полпуда. Я вовсе не придираюсь. Не в случайных "ошибках" тут дело. Эти два незначительные примера я привожу, как характерные образцы "творчества" Андреева, которое идет не от реальности, не от жизни к символизму, а от убогой концепции -- к наивной аллегории.
Подлинный символизм всегда реален. Возьмите театр Ибсена, или вспомните Мефистофеля. Всеотрицающий дух небытия -- существо живое, с плотью и кровью, так же как и черный пудель, вьющийся около Фауста.
У Андреева все эти сутенеры, профессора, художники, -- жалкие аллегорические ярлыки, мертвенные статисты плохого, захудалого театра. Вся пьеса пропитана невыносимой фальшью. Это Ростан наизнанку. Приемы "творчества" те же, только авторы пишут для разной публики. Один для салонов западных буржуа, другой для журфиксов мистических анархистов. Великая драма жизни, трагический символизм только что пережитой нами народной бури превращается под смрадным дыханием пошлости в отвратительный балаган, в издевку над жизнью, над голодом, над святым бунтом. Какая-то оффен-баховщина, которая в свое время покусилась даже на Фауста и создала своего Фауста "наизнанку". Еще не забыты подлинные ужасы, еще не зажили настоящие раны, а Андреев забавляет нас ужасами картонными, картонными ранами, сутенерами, рабочими. И в такой-то литературе наш известный мэонист видит "неоправданную и тем более страстную" любовь!
До чего мы изломались, изолгались. До каких пределов пошлости мы дошли. И уж если можно поверить, что "мир неприемлем", то именно благодаря торжеству и, главное, успеху подобной литературы.
Как-то не верится, что подобное затмение продлится долго. "Царь-голод" последний акт мистико-анархической комедии.
Или русская литература исчезнет, или пойдет по новому пути, по пути настоящего сознания и подлинного, а не картонного символизма.
Впервые опубликовано: "Речь". 1908. 2 (15) апреля. No 79. С. 2.