Успех -- привлекательная вещь. Иногда, не имея своего успеха, приятно быть около чужого. Но можно и прогадать. Как ни старался Минский, -- но союз с Горьким ему не помог. Теперь он тянется к Андрееву, курит ему фимиам и как бы говорит читателю: "Господа, вы любите Андреева, я его тоже люблю. Больше скажу: я терпеть не могу Мережковского. Чего вам еще? И почему вы не становитесь мэонистами и социал-гуманистами?"
Слишком наивный прием. Как французские аптекари, Минский обволакивает горькую слабительную лепешку мэонизма тонким слоем дешевого шоколада. Но дети-читатели обгрызают шоколад, а лепешку выбрасывают в окно. И если даже предположить, что Минский окончательно "убил" Мережковского, то как он справится с Луначарским? Что может возразить Минский марксисту, для которого успех Андреева -- звук пустой, для которого мэонизм абсолютно не привлекателен? Кроме того, Луначарский далек от "бредней" Мережковского, и дешевая победа над Мережковским, при помощи столь любезного широкой публике ходячего материализма, оставляет его совершенно равнодушным. Неужели же г. Минский умолкнет и не напишет второго фельетона, под заглавием: "Андреев и Луначарский"? Или, угадав, что он проиграл, он поспешит покинуть славного Андреева в ожидании другой, более подходящей "знаменитости"?
Да, Луначарский прав. С такой убогой концепцией к революции не подходят. Но этого мало. Читая "Царь-голод", не знаешь, в чем больше убожества: в самой концепции или в ее форме.
Драма претендует на символизм, хочет воплотить "все ужасы социального строя". Но в ней нет ни символизма, ни ужаса, а наивная аллегория балетных апофеозов, неграмотная риторика провинциальных трибунов. Гете писал Фауста чуть не всю жизнь, а Андреев накатал своего "Царя-голода", вероятно, в несколько дней. Нет ни одной мелочи, ни одного штриха, за которыми чувствовалась бы органическая ткань подлинных переживаний, подлинных художественных восприятий.
В четвертой картине описывается бунт голодных. Буржуа, как и полагается, боятся разрушения культуры. Художники в ужасе от пожара национальной галереи, ученые -- от гибели библиотек. Но как они выражают свои чувства?
Художники говорят группою:
-- Горит Мурильо!
-- Горит Веласкес!
-- Горит Джорджоне!
-- Боже! Боже!