Прежде всего, редакция находит, что наступило время изменить слишком привычное мнение о юном возрасте России. Изучение русской культуры приводит к тому выводу, что еще в XIV и XV столетиях у нас процветало великое искусство живописи, процветала литература, архитектура... Религиозная история той эпохи сияет памятью величайших русских подвижников, новой Фиваиды северно-русских лесов и озер. Страна, у которой было такое прошлое, не может считать себя молодой, какие бы пропасти ни отделяли ее от этого прошлого. Россия никогда не была Америкой, открытой в петербургский период нашей истории. Мы слишком долго отказывались от нашего прошлого, мало думали о нем, поглощенные бедствиями второй и третьей России. В заботах о будущем мы не раз обольщались мыслью начать все сначала, как начинают страны молодые, страны без прошлого. Но в России нельзя не ощущать прошлого, не будучи ей чужим, так же, как нельзя не ощущать прошлого и быть достойным Италии. Сознание важности и древности теней, все еще витающих над опустошенной Русью, -- вот первое, чему учат нас новые художественные открытия из эпохи новгородской культуры.
Таково краткое содержание редакционной статьи. Можно на нее посмотреть, как на призыв к русскому ренессансу.
Призыв к возрождению на основах новгородской, свободной и религиозной культуры, которую придавила деспотическая, мрачная Москва, а затем и прусско-петербургский период нашей истории.
И упоминание о русской Фиваиде не случайно. Каждая эпоха по-своему толкует и понимает содержание личного подвига. Но один общий признак объединяет самые разнообразные подвиги, подвиг Нила Сорского, Петра Великого, Льва Толстого. А именно высшее напряжение воли. Подвиг всегда действие. И в понятие всякого ренессанса также входит признак воли. В деятелях эпохи возрождения поражает именно буйная, раскрепощенная воля.
Каково же отношение нового журнала к "подвижникам"? Для определения этого отношения очень характерны две статьи: Диесперова о бл. Иерониме и П. Сухотина о Льве Толстом.
У Диесперова большая эрудиция. Он хорошо изучил сочинения бл. Иеронима. На основании их нарисовал картину "упадка древних римлян". Ознакомил нас с Иеронимом-эрудитом, но отнюдь не подвижником. Его заинтересовал гуманизм бл. Иеронима. Как он, после частых ночных бдений, после слез, брал в руки сочинения Плавта. Автора статьи интересует не столько подвиг, совершенный Иеронимом, сколько его связи с древним миром, его тяготение к античной литературе, к стилю, к риторике. В Иерониме его прельщает не столько подвижник-аскет, сколько Анатоль Франс V века. Призыв Иеронима к безбрачию, бегству в пустыню, кажется г-ну Диесперову верхом безвкусия в литературном отношении (стр. 95).
Такая эстетическая, созерцательная точка зрения вполне приемлема. Но как она вяжется с ренессансом? Ведь в том-то и ценность подвига бл. Иеронима, что он отказался ради будущего, ради ценностей, по его мнению, вечных, от благ сегодняшних и вчерашних. Римлянин эпохи упадка, он 34 года проводит в Палестине и совершает, по тем временам, дело неизмеримой важности. Переводит Библию с еврейского подлинника. Лично ему было страшно трудно отказаться от прелестей мира. Человек страстный, жгуче любивший плоть мира, он не раз падал, соблазнялся. И все-таки остался победителем. В те времена не легко было провидеть, что именно христианство, которое эллинам казалось безумием, завоюет весь мир, а римская цивилизация рухнет.
Однако подвиг бл. Иеронима г-на Диесперова не трогает.
Но перенесемся из пятого века в двадцатый. Опять такое же отношение к подвигу.
Г. Сухотин сводит "уход" Льва Толстого на нет.