Русская интеллигенция, не поверив чужим шапкам, поверила своим и была за это сурово наказана историей. В свое время она и Достоевского закидала шапками. В известной части русской интеллигенции такое упрощенное понимание Достоевского господствует, к сожалению, и до сих пор. В одной очень популярной среди учащейся молодежи книге по истории русской интеллигенции мы читаем, что "в религии Достоевского было слишком мало мистики", что "социальный вопрос сведен у него к общим словам и общим местам". С высоты своего величия автор снисходительно замечает, что "Достоевский, без всякого сомнения, был натура глубоко религиозная", воображая, что этим признанием он искупает плоскость и примитивность своих суждений о Достоевском.
Если бы дело шло о "жестоком таланте", о "художественном и литературном" значении Достоевского, наивность ученого критика была бы довольно невинна. Но к Достоевскому, как и ко всей русской литературе, нельзя подходить ни с аршином эстетики, ни с аршином ходячего здравого смысла, которому, как известно, грош цена. Достоевский -- один из тех вещих людей, который обладал даром видения. Ему было дано увидеть всю сложность русской и всечеловеческой культуры, почувствовать всю трагичность противоречий, заключенных в сердце человеческом. "Широк человек, слишком широк, я бы сузил". Это мечта слишком измученного своей широтой человека.
Подлинная мудрость и состоит в том, чтобы себя сузить, чтобы наложить на хаос Диониса прозрачную ткань Аполлона. Но мудрость есть венец здания, предмет достижения, преодоление изначальной войны Диониса с Аполлоном, а никак не эфемерный здравый смысл, который воображает, что раз он своими стеклянными глазами не видит хаоса, то хаоса и нет.
Попечительное начальство любит так называемое упрощенное судопроизводство. Оно очень практично. Если суд становится неправым и немилостивым, то, по крайней мере, скорым.
Русская интеллигенция грешит или, вернее, грешила любовью к такому упрощенному судопроизводству. Ей все кажется ясным, простым, раз навсегда решенным. Достоевский ей кажется ненужным осложнением, и, обозвав его психопатом, она отворачивается от поставленных им проблем. И жизнь жестоко ей за это мстит. В том-то и дело, что от проблем, поставленных Достоевским, никуда не уйти, что прямой долг всякого сознательного русского в этих проблемах разобраться, потому что Достоевский как бы микрокосм русской культуры. Мучившие его загадки и противоречия -- не только его личные переживания, но общерусские и даже всечеловеческие.
Масштаб Достоевского громадный. Достоевский достигал такой высоты сознания, что нам, простым смертным, часто за ним не угнаться. Как человек, привыкший обращаться с неизмеримо большими величинами, он часто ошибался в мелочах. При счислениях в миллиарды рублей он путался в копейках. Чтение "Дневника писателя" даже через тридцать лет после смерти Достоевского очень мучительно, именно потому, что эти ошибочные копейки лезут в глаза. Но видеть только эти ошибки, на основании их утверждать, что у Достоевского, кроме "общих слов и общих мест", ничего не было, -- значит быть копеечным человеком, обладать душой бухгалтера. Ведь если Достоевский ошибался, то самые ошибки его в высшей степени поучительны. Надо уметь "забывать" и "учиться". Недаром ничего не забывшие и ничему не научившиеся Бурбоны превратились в нарицательное имя с маленькой буквы.
Отношение наше к Достоевскому есть мерило нашей культурности. Если мы не поймем, что загадка Достоевского есть загадка русской культуры, мы неминуемо превратимся в бурбонов.
II
Для современников знаменитая речь Достоевского о Пушкине была истинным событием.
Теперь поднятая вокруг нее шумиха нам кажется несколько преувеличенной. Не всем современникам удалось понять внутреннее значение речи, и в тогдашних спорах много было "копеечного". Многочисленные друзья и враги Достоевского свели спор на плоскость злободневности. Теперь это все забыто. Сохранили свое значение только два протеста. Один -- исходивший из либерального лагеря, другой -- из народнического. Я говорю о статьях проф. Градовского (см. собрание его сочинений, т. VI) и Г.И. Успенского (изд. Фукса, т. IX). Перечитывая эти статьи, кажется, что спор происходит сегодня. Сегодня этот спор имеет, пожалуй, даже больше значения, нежели тогда, потому что между сегодняшним днем и тогдашним всей своей тяжестью лег 1905 год. Благодаря этому из чисто академического спор превратился в самый реальный. Был момент, когда Алеки и вообще всяческие скитальцы почувствовали себя хоть на секундочку "дома и при деле", когда спрошенные зипуны дали свой ответ.