"Почему если злоба дня у нас та же, что в Европе, то там она должна кончиться дракой, а не Власом?" Если же наша "злоба" не европейская, а особенная, то какая именно? "В Европе вот, -- говорит г. Достоевский, -- буржуа не дает пролетарию жить на свете (продолжает Успенский). А у нас есть что-нибудь в этом роде? И достаточно ли в таких делах Власа, собирающего на построение храма Божия?"
Тогда, тридцать лет тому назад, вопросы эти были, конечно, уместны. И Градовский, и Успенский имели полное право быть истцами, а Достоевский находился в положении ответчика.
Но теперь положение изменилось. Истцов нет. Все ответчики. И Влас не оправдал "доверия", да и "драка" оказалась не ответом.
Достоевский и преувеличивал, и преуменьшал значение Власа. Преувеличивал потому, что, отвергнув всякую "реальную" политику, возлагал надежды только на "зипуны". Уменьшал потому, что считал "Власа" исторически уже сложившимся, раз навсегда неизменным, нашедшим те "учреждения", которые спасут Россию. Это ошибка, потому что без Градовского и Успенского Власы далеко не уедут. Но и Градовский с Успенским, отрицая Власа, вряд ли сумеют превратить свое дело из интеллигентского во всенародное. Если и состоится возрождение России, то не без Власа. Армяк и открытый ворот, символ отрицания того, что называется "прогрессом", не есть существенный признак Власа. Влас может быть и в пиджаке, с крахмальными воротничками. Влас есть начало благолепия в культуре, утверждение ее ценности, без забвения ценностей высших. Та всечеловечность, о которой говорил Достоевский в своей речи. Успенский боится, как бы "русская всемирность" не превратилась в нечто "всезаячье". Если представить себе Власа величиной постоянной, а не переменной, это опасение справедливо. Может быть, Достоевский здесь чего-то не видел.
Но со дня смерти Достоевского прошло тридцать лет. Мы узнали за это время, что опрошенные "зипуны" -- не враги Градовского и Успенского. Но, с другой стороны, мы знаем, что этой дружбы оказалось недостаточно. Из нее не родилось того, на что надеялись Градовские и Успенские. И Достоевский, если мы подойдем к нему с открытым слухом, без предубеждений скажет нам, что произошло это потому, что мы забыли Власа. О, да, Власа надо одеть в пиджак, изменить его "материю", но с уважением относиться к его духу. Влас не в прошлом, а в будущем.
И странно: оценить Власа помог нам антипод Достоевского -- Лев Толстой. Его смерть многому нас научила, потому что, что бы ни говорили ученые критики, вся Россия почувствовала, что его уход и смерть совершались именно под знаком Власа. Достойный представитель традиций Градовского, П.Н. Милюков в своей речи, произнесенной в Петербургской консерватории на торжественном заседании в память Толстого, сказал: "Русская интеллигенция рассталась с Толстым как раз в тот момент, когда он становился всемирным реформатором религии. Он делался для нас все менее понятным. И только теперь мы поняли, чем мог быть Толстой для народа и чем когда-нибудь будет... Толстой является преемником двухсотлетней народной мысли, искавшей новых форм, соответствующих новому сознанию... Толстой только теперь начинает жить, становится доступным тому народу, к которому бывает так трудно подойти при жизни... Можно не признавать обрядов, форм, даже основных догматов ортодоксального христианства, -- религия останется живой формой нового сознания. Для огромной массы русских людей это переход на высшую ступень существования".
Слова эти очень знаменательны, потому что в них культурное западничество, хотя бы и с оговорками, признает правду Власа, а главное -- признает, что Влас не есть нечто мертвенно-неподвижное. Теперь Градовский стал бы спорить с Достоевским не так, как тридцать лет тому назад. Да и Достоевский, эта вечно мятущаяся душа, вероятно, иначе отнесся бы к нынешнему Градовскому.
Проблемы, поставленные сначала Достоевским, а потом, в совсем другой форме, Толстым, надолго переживут и Достоевского, и Толстого.
От них можно отвернуться. Но тогда надо быть последовательным. Нельзя изо дня в день повторять, что Достоевский и Толстой нам дороги, что они -- гордость России, и не задумываться над поставленными ими вопросами. Это было бы недостойным нас лицемерием.
Загадки этих великих писателей -- загадки русской жизни, и, не помучившись над ними, нельзя работать на пользу русской культуры.