Книжка открывается вводной статьей общего характера: "Романтизм, символизм и декадентство". Такой абракадабры мне давно читать не приходилось. Автор статьи, г. Гофман, имеет очень смутное понятие о предмете. Кроме жалких слов, он так-таки ничего и не сказал.
Вот как автор определяет романтизм.
"Романтическим в истории является такой период, который кладет резкую грань между двумя соседними враждующими и непримиримыми эпохами, которые он соединяет в себе тем, что находится еще под властью прошлой и предчувствует будущую, мечтает о ней..."
"Романтизм такого рода был во все времена, у всех народов. В русской истории впервые он сказался в повести летописца об испытании вер..."
"Романтизм Х века положил грань между языческою и христианскою эпохами русской истории, как романтизм XVII века положил грань между Москвою XVI века и петербургским периодом XVIII века".
Во всяком затрапезном учебнике по истории литературы вы найдете более толковое определение романтизма.
Ребяческие фантазии о романтизме Владимира Святого и вообще вся лжеэрудиция автора могут вызвать, конечно, только улыбку.
Но досадно, что такие праздношатающиеся эрудиты, берясь не за свое дело, вводят в заблуждение читателей и тем наносят им ущерб.
Конечно, романтизму давали и дают самые различные определения. Но характерный его признак все-таки художественный индивидуализм, полное освобождение творческого Я. Не борьба с классицизмом, не реставрация средневековых идеалов, не свобода метрической формы характерна для романтизма начала XIX века. Г-жа де Сталь утверждала, что так как история литературы распределяется между язычеством и христианством, югом и севером, древностью и средними веками, рыцарством и античной гражданственностью, то романтизм, в противоположность классицизму, - по необходимости тяготеет к рыцарству, северу и христианству. Это все верно, но взято с внешней стороны. Война с классицизмом велась во имя свободы проявления личности и ее субъективных переживаний. "Вертер", "Адольф", "Дон Жуан" - чистейшая лирика, личная исповедь, Я, переживания которого признаются объективно ценными. И если романтизм в чем-либо существенном противоположен классицизму, так это именно в отрицании основного положения, выдвинутого классицизмом, а именно, что условие совершенства художественного произведения лежит в его безличности. Современное нам "декадентство" глубоко связано с романтизмом. Как романтизм начала века был реакцией против "безличности" классицизма, зашнурованного в александрийский стих, так и декадентство конца века было реакцией против безличного натурализма.
Определив столь примитивным образом романтизм, г. Гофман, естественно, не смог разобраться в символизме и декадентстве. С большой самоуверенностью он отмечает "совпадение" свое во взглядах с Андреем Белым. Но это иллюзия. Совпадения нет, есть лишь внешнее, чисто словесное, сходство. Весь спор А. Белого с Вяч. Ивановым о символизме, спор весьма существенный, глубокий и интересный[5], - остался для г. Гофмана нераскрытым. Он не дал себе труда вникнуть в него по существу.