Белый, так же как и Вячеслав Иванов, утверждает, что настоящий художник всегда символист, что символ всегда реален, что подлинно художественное творчество всегда разоблачает внутреннюю и сокровеннейшую правду о вещах, что, в конце концов, истинный символизм есть истинный реализм.
Эти общие им обоим утверждения - тот перекресток, на котором они сошлись. То место, где они начали спорить. Для Белого символ, символическое творчество есть преобразующее соединение жизненного хаоса с высшей религиозной ценностью. Неоформленный, бессмысленный хаос становится реальностью только тогда, когда он освещен определенным "именем", т.е. когда художник носит в сердце своем имя определенного Бога. Иванов же идет по пути мифотворчества, т.е. от символизма, как разоблачения сокровенной, мистически-реальной правды о вещах к чаемому, но неведомому Богу. Не от Бога (или высшей ценности, по определению Белого) к хаосу для постижения реальности, а от реальности к Богу.
Белый упрекает Иванова в уклончивости, в нежелании назвать определенное имя. Бог Иванова - неизвестен. "Кто он, - спрашивает Белый, - Христос, Магомет, Будда или сам Сатана?"
Иванов поднял перчатку и откровенно признал, что он идет от реального к реальнейшему, что для него важно не что (или, вернее, кто), а как. "Я подобен тому, - говорит, - кто иссекает из кристалла чашу, веря, что в нее вольется благородное вино, может быть, священное вино". Для него Дионис не определенное имя, а тот круг внутреннего опыта, где равно встречаются разно верующие и разно учительствующие эллины, исламисты, христиане, а порой даже ницшеанцы.
Такой путь от видимой реальности и через нее к более реальной, внутренней и сокровенной реальности он признает единственно жизненным, творческим, и в свою очередь он нападает на Белого, утверждая, что для него символизм превращается из ценности мистически реальной в ценность эстетическую, что он изменяет реализму, впадает в идеализм и иллюзионизм. Белый, говорит Иванов, символизирует реальность и в итоге получает систему символов, тогда как действительность есть уже символ, а отнюдь не материал для символизации. "Андрей Белый как поэт хочет реализма и не может преодолеть идеализма".
Я нарочно обострил позицию противников и по мере сил старался выяснить ее простыми, "комнатными" словами. Внешняя ошибка спорящих, как мне кажется, в том, что они спорят для себя, а не для других. С одной стороны, как художники они не хотят подчиниться общему, школьно-философскому языку, с другой, как философы-мистики говорят недостаточно понятно для среднего читателя. От этого их страшно значительный спор не выходит из пределов "кружковщины", а если и выходит, то в извращенном виде[6].
Даже г. Гофман, который мнит себя человеком "понимающим", сделал идеи Белого и Иванова донельзя плоскими и все-таки непонятными.
Мне кажется, что оба теоретика символизма договорятся до примирительной формулы и спор их послужит на пользу общую. С одной стороны, новый сборник стихов Белого "Пепел" - есть уже некоторое достижение реализма, что и отметил Вяч. Иванов (см. "Критическое обозрение", 1909 г.). С другой стороны, Иванов все определеннее и определеннее называет имя своего Бога (см. статью его "Русская идея" в "Золотом Руне", 1909 г., No 1).
Правда, верный ученик Иванова и лютый враг Белого, С. Городецкий, старается углубить их несогласия (см. его статью "Идолотворчество" в "Золотом Руне", 1909 г., No1), но эти старания довольно безуспешны. Они покоятся скорее на полемическом задоре, чем на существе дела.
Само собой разумеется, что тема "Символизм", особенно в постановке Иванова и Белого, почти неисчерпаема. Но вопрос поставлен ими очень определенно, и, раз г. Гофман издает книгу о современных поэтах, где почетное место уделено и Белому, и Иванову, раз он пишет специальную вводную статью о "романтизме, символизме и декадентстве", он был обязан отнестись к этой теме с большой серьезностью, не отделываться ничего не значащими фразами о творческом и религиозном характере символизма.