Пройдя еще нѣсколько разъ по комнатѣ, онъ отворилъ дверь въ переднею, гдѣ спалъ его слуга, и началъ его будить.
-- Джіованино! Джіованино!-- кричалъ Орсини.
Слуга быстро вскочилъ съ постели и, съ испугомъ протирая глаза, не понималъ въ чемъ дѣло, что случилось?
-- Господинъ герцогъ, что прикажите?-- лепеталъ онъ съ просонья.
-- Иди сюда, мнѣ надо съ тобой говорить.
Слуга наскоро одѣлся и тотчасъ же вошелъ въ комнату герцога.
Господинъ и слуга долго совѣщались шопотомъ, какъ бы боясь, что ихъ подслушаютъ стѣны. Понять не было возможности о чемъ они говорили, слышались только какія-то отрывочныя фразы, восклицанія, таинственный шопотъ. Наконецъ Джіордано Орсини сказалъ:
-- Хорошо, пусть будетъ такъ, до завтра; теперь можешь идти спать.
Когда слуга вышелъ изъ комнаты, герцогъ съ видомъ отчасти успокоеннаго человѣка сталъ раздѣваться, чтобы лечь въ постель. Но процедура эта совершалась весьма медленно, онъ былъ весь погруженъ въ думу и долго сидѣлъ неподвижно съ башмакомъ и чулкомъ въ рукѣ. Наконецъ онъ очнулся, раздѣлся совсѣмъ, и легъ въ постель; но заснуть не могъ.
Герцогъ пробовалъ молиться, безспокойно ворочался съ бока на бокъ, вдругъ порывисто вставалъ и долго, погруженный въ глубокую думу, сидѣлъ на кровати, рвалъ и съ яростью грызъ одѣяло. Такъ прошла вся ночь и дневной свѣтъ засталъ оскорбленнаго мужа въ бреду горячки.