Однако, я взяла съ собой часть моего приданаго,-- драгоцѣнности, которыя я унесла изъ отеческаго дома... А развѣ это преступленіе? Нѣтъ. Это драгоцѣнности, принадлежавшія моей покойной матери, а слѣдовательно мои по праву наслѣдства. Меня ожидало богатое наслѣдство, блестящая партія; теперь это все отъ меня отнято. И если я взяла мои собственныя драгоцѣнности, кто же можетъ назвать это преступленіемъ?
Между тѣмъ, меня выдаютъ передъ всѣми какъ самую простую, вульгарную воровку! Какой позоръ! Дочь Капелло! Благородная дѣвица Венеціи! О, они не умолимы, кромѣ моего отца, разумѣется, онъ такъ добръ, въ душѣ, я увѣрена, меня давно простилъ. Но Гримани, родные мачихи, которые постоянно меня ненавидили, братъ Лукреціи прежде всѣхъ, этотъ надменный патріотъ д'Аквилеа, это все они раздули огонь, они были причиною, что меня осудили и преслѣдуютъ.
Но теперь, что будетъ со мною? Піетро уже предупредили, что изъ Венеціи прибыли подозрительные люди, по всей вѣроятности имъ дано порученіе убить насъ. Жизнь мужа въ опасности, но также и моя. Положимъ, я замурована въ этихъ четырехъ стѣнахъ, не смѣю приблизиться даже къ окну. Но что же изъ этого, къ чему такія предосторожности? Развѣ неизвѣстно, что я живу въ домѣ Бонавентури, меня и здѣсь могутъ убить. Венеціанскіе браво всегда достаютъ тѣхъ, кому они хотятъ мстить. Голова моя оцѣнена въ тысячу дукатовъ, а это такая соблазнительная сумма, которая можетъ толкнуть на самый отчаянный рискъ любого разбойника.
Прекрасно, если уже судьбой назначено, чтобы моя жизнь потухла насильственнымъ образомъ, пусть же приходитъ смерть! Я хочу выйти изъ моей темницы, пусть меня видитъ вся Флоренція. Что же можетъ быть ужаснѣе моего положенія, постоянно сидѣть въ четырехъ стѣнахъ и каждую минуту бояться за свою жизнь и за жизнь мужа. Онъ безъ страха себя выставляетъ и рискуетъ на каждомъ шагу, почему же и я не могу сдѣлать того же?
Но я говорю такъ, какъ будто я свободно могу располагать собою! Какъ будто я не раба и не завишу отъ воли другихъ!
А это существо, которое я ношу подъ моимъ сердцемъ, къ чему оно предназначено? Оно явится на свѣтъ, само того не зная, что было причиною несчастій и слезъ его матери.
Въ безсонную ночь, когда я не въ силахъ была заснуть, мнѣ пришла мысль: записывать все, что я испытываю въ моей короткой и странной жизни. Быть можетъ я умру скоро и не лишне будетъ, если я оставлю послѣ себя исторію моей жизни. Если же мнѣ суждено долго жить и перемѣнится моя судьба, мнѣ будетъ пріятно перечитывать воспоминанія моихъ прошлыхъ бѣдствій. Данте говоритъ, что не можетъ быть большого несчастья, какъ вспоминать счастливые дни въ бѣдствіи. Значитъ, вспоминать въ счастливые дни о бѣдствіяхъ будетъ пріятно. Впрочемъ, я не думаю. Воспоминаніе радостей не радость, а воспоминаніе страданій -- страданіе. Тѣмъ не менѣе я рѣшила писать мой дневникъ. Бѣдная лодка, она идетъ въ бездну забвенья, надо оставить позади ея хотя тощую борозду.
II.
Когда я погружаюсь въ воспоминанія моей прошлой, далекой жизни, передо мной встаетъ образъ моей милой незабвенной матери Пеллегрины Марозины. Я вижу ее около меня, какъ она слѣдитъ за моими первыми, неровными шагами въ аллеѣ сада нашего дворца въ Венеціи. Я помню эти громадные луга, окружавшіе нашу виллу въ Марка Тривиджіана. Я вижу изъ гондолы, скользящей по Большому Каналу (Canal Grande), эти грандіозные мраморные дворцы, стоящіе въ величавомъ спокойствіи. Какъ милая мама была добра ко мнѣ, къ отцу! Какъ онъ ее любилъ! Не могу понять, какъ онъ могъ послѣ ея смерти жениться на другой и дать своей дочери мачиху?
Я помню одинъ разъ, когда я еще была совсѣмъ ребенкомъ, мама взяла меня на праздникъ нашего родного города. Среди зрѣлищъ, видѣнныхъ мною, меня особенно поразила регата {La regata слово венеціанское означаетъ деньги, раздаваемыя гондольерамъ.} на Большомъ Каналѣ и турниръ на плану св. Жарка.