Регата! Развѣ можно ее забыть! Всѣ эти лодочки, убранныя цвѣтами, быстрыя какъ стрѣлы, гребцы, одѣтые въ разноцвѣтные костюмы, праздничные крики народа, развѣвающіяся ткани на балконахъ, быстрые маневры гондолъ, торжественность, окружающая дожа, всѣ эти переливы цвѣтовъ, громъ звуковъ, сливающихся въ одну очаровательную гармонію, все это взятое вмѣстѣ, составляетъ что-то необыкновенное, не поддающееся никакому описанію, никогда и нигдѣ, кромѣ моей Венеціи, не существующее.
Турниръ на площади св. Марка былъ данъ по случаю побѣды, одержанной нашими галерами надъ турками. Это торжество я не могу забыть, я видѣла его съ моей мамой съ балкона палаццо Прокуратіи. Кавалеры на кровныхъ скакунахъ выѣхали на плацъ подъ звуки трубъ, потомъ, выстроившись, объѣхали вокругъ, и каждый изъ нихъ, имѣя на себѣ цвѣтъ дамы своего сердца, подъѣзжалъ къ ея балкону и кланялся. Дождь живыхъ цвѣтовъ сыпался на всадниковъ. Затѣмъ былъ тріумфъ въ честь капитана-побѣдителя; раздались залпы изъ пушекъ, заиграла военная музыка, и, когда показались знамена, отнятыя у непріятеля, единодушные крики народа потрясли воздухъ. Казалось, вся Венеція имѣла одинъ голосъ, которымъ привѣтствовала своихъ сыновей, прославившихъ ея имя. Пурпуровое знамя, блистая золотомъ, гордо развивалось на верху зданія св. Марка. Яркіе лучи солнца освѣщали всю эту картину торжества.
Я еще была очень маленькой дѣвочкой; но это необыкновенное торжество врѣзалось въ моей памяти.
Со смертью моей мамы -- увы! кончился для меня праздникъ жизни.
Болѣзнь мамы была хроническая и тяжелая. Я живо помню, какъ она звала меня къ своей кровати, съ которой уже не суждено ей было встать. Я бросала мои игры и спѣшила къ мамѣ. Я живо помню ея блѣдное лицо и глаза, въ которыхъ уже потухалъ огонь жизни. Отецъ также сидѣлъ около больной. Я ласкалась къ мамѣ, цѣловала ея руки и мнѣ никогда ни одного раза не приходило въ голову, чтобы моя милая, дорогая мама покинула меня навсегда.
Между тѣмъ роковой день приближался...
Я не имѣла ни малѣйшаго понятія о смерти и когда мама почувствовала приближеніе своего конца, подозвала меня къ себѣ, нѣсколько разъ крѣпко поцѣловала и проговорила задыхающимся голосомъ: "Прощай, дочь моя, прощай". Я никакъ не могла понять, что значило это слово мамы "прощай". Она лежала тутъ на кровати и не имѣла, какъ мнѣ казалось, намѣренія никуда уходить.
Послѣ я уже поняла, что все это значило. Отецъ мой подошелъ къ мамѣ, приложилъ руку къ ея лбу и вскричалъ голосомъ раздирающимъ душу:
-- Умерла! моя Пеллегрина умерла!..
Я упала на колѣни и стала горько плакать; плакала до тѣхъ поръ, пока меня не подняли съ этого мѣста.