Отецъ мой послѣ смерти мамы въ продолженіе нѣсколькихъ мѣсяцевъ сосредоточился въ самомъ себѣ и былъ крайне не сообщителенъ. Я его иногда видала прохаживающимся по громадному залу нашего палаццо, съ руками сложенными на груди, грустнаго, не разговорчиваго.
Когда онъ встрѣчалъ меня, то всегда говорилъ сквозь слезы:
-- Бѣдное дитя! Бѣдная моя Біанка! Теперь ты одна у меня осталась!
Въ дѣтскомъ возрастѣ грусть не долго господствуетъ въ душѣ. Мало-по-малу я стала забывать горе; моя кормилица заставляла меня играть, и я не рѣдко смѣялась...
Но среди всѣхъ развлеченій, мнѣ иногда являлся во всемъ своемъ величіи чудный образъ моей доброй, милой мамы, и я горько плакала.
Лицо моего отца, какъ мнѣ казалось, тоже начинало проясняться. Конечно, онъ не могъ забыть мамы, но въ немъ происходила какая-то перемѣна... Онъ уже болѣе не сосредоточивался на одной гнетущей мысли, сталъ посѣщать совѣтъ и заниматься государственными дѣлами, а иногда бывалъ и въ семействахъ патриціевъ.
Мало-по-малу его отлучки изъ дома дѣлались чаще и онъ повеселѣлъ; одно что было странно: при видѣ меня онъ становился печальнымъ и его ласки были всегда грустны.
Затѣмъ я стала замѣчать какое-то странное движеніе у насъ въ домѣ, что-то приготовляли; но что именно, я понять не могла. Я спрашивала кормилицу, слугъ, камеристокъ, но всѣ они не удовлетворяли моего любопытства. Кругомъ меня совершалась какая-то тайна, мнѣ казалось, будто устроивается нѣчто въ родѣ заговора. Мой отецъ, всегда милый и добрый со мной, постоянно давалъ уклончивые отвѣты на всѣ мои вопросы и даже избѣгалъ бывать со мной. Я рѣшительно не знала, что и подумать; я теряла разсудокъ.
Но вскорѣ тайна была раскрыта. Въ одинъ прекрасный день нашъ домъ, въ которомъ, какъ я говорила уже, давно шли какія-то приготовленія,-- былъ празднично убранъ, слуги одѣлись въ парадные костюмы, разослали повсюду дорогіе ковры, разставили цвѣты и вообще приготовили весь домъ для большого банкета.
Гондолы, убранныя цвѣтами, подъ звуки музыки останавливались около нашего палаццо. Мой отецъ, окруженный блестящей свитой, тоже подъѣхалъ на одной изъ гондолъ и вошелъ въ залъ, подъ руку съ молодой синьорой, одѣтой во все бѣлое, съ вѣнчальнымъ покрываломъ на головѣ. Подойдя ко мнѣ, онъ сказалъ: