Мачиха же моя, вмѣсто того, чтобы любить меня, стараться ласкою привязать меня къ себѣ, въ чемъ, конечно, она бы успѣла,-- напротивъ, была со мной холодна и сурова. Она никакъ не могла забыть моего протеста, вылетѣвшаго у меня отъ души невольно и вмѣсто того, чтобы пожалѣть бѣдную сироту, которая не могла видѣть равнодушно, что на мѣсто ея покойной матери явилась другая женщина,-- показывала мнѣ презрѣніе, доходившее до ненависти. Я, конечно, платила ей тѣмъ же.
Мой отецъ былъ занятъ исключительно заботами о развлеченіи своей молодой супруги. Онъ постоянно возилъ ее на балы, маскарады и другія празднества; а я всегда оставалась одна дома съ моей нескончаемой тоской. Я начала худѣть, на моихъ щекахъ исчезъ юный румянецъ, глаза потухли и ввалились отъ слезъ; можно было серьезно безпокоиться за мое здоровье. Прислуга, глядя на меня, печально качала головой. Но болѣе всѣхъ безпокоилась обо мнѣ моя кормилица, которая любила меня, какъ свою родную дочь. Она употребляла всѣ средства, чтобы разсѣять мою грусть, и когда въ этомъ не успѣвала, плакала вмѣстѣ со мной.
Мачиха, желая во что бы то ни стало избавиться отъ меня, отравляя всю мою жизнь, старалась лишить меня этихъ послѣднихъ радостей, утѣшенія моего единственнаго друга-кормилицы.
Подъ предлогомъ, что кормилица портитъ мой характеръ, исполняя всѣ мои капризы, мачиха уговорила отца отправить ее въ деревню Марка Тривиджіано. Кормилица обняла меня въ послѣдній разъ, проливая горькія слезы. Чувствуя, что съ отъѣздомъ Терезы я вторично осиротѣю, лишусь моего единственнаго друга, я обняла ее и не хотѣла съ ней растаться. Меня силой оторвали отъ кормилицы.
Осталась я совсѣмъ одна и жизнь стала мнѣ противна.
На слѣдующій годъ мои отношенія къ мачихѣ еще болѣе ухудшились по случаю рожденія брата Виктора. Вся нѣжность и забота матери сосредоточились на сынѣ, меня она дарила холоднымъ презрѣніемъ. Ребенокъ мужского пола, плодъ новой любви и законный наслѣдникъ отца, привлекалъ вниманіе всѣхъ, для меня уже ничего не оставалось.
Но всѣ эти ласки, оказываемыя Виктору, не возбуждали во мнѣ зависти, я его любила. Чѣмъ же былъ виноватъ невинный ребенокъ въ несправедливости другихъ?
Быть можетъ, и братъ раздѣлялъ бы мои чувства, если бы могъ понимать ихъ. Помню, я разъ подкралась къ его колыбели и тихо его поцѣловала, чтобы не разбудить. Въ этомъ положеніи меня застала мачиха. Она разсердилась на меня и выгнала изъ комнаты. Этотъ поступокъ мачихи глубоко меня оскорбилъ. Какъ, думала я, меня лишаютъ права ласкаться къ брату, къ этому невинному созданію? Да за что же? По какому праву?
Я болѣе чѣмъ когда-нибудь загрустила и уже окончательно сосредоточилась въ себѣ самой.
Между тѣмъ, кругомъ меня опять начинало происходить что-то мнѣ непонятное. Слуги, глядя на меня, шептались; порой до слуха моего долетали какія-то отрывочныя слова. Всѣ смотрѣли на меня съ сожалѣніемъ.