Наконецъ, и эта тайна обнаружилась. Камеристка Анжіолетта, приставленная ко мнѣ послѣ отъѣзда Терезы, сообщила мнѣ, что меня рѣшили отдать въ монастырь, для окончанія моего воспитанія, такъ какъ свѣтская жизнь венеціанцевъ, по мнѣнію мачихи, не могла благотворно вліять на мое развитіе. Въ сущности же мотивы, побудившіе мачиху хлопотать о моемъ удаленіи въ монастырь, были другіе. Подростая, я хорошѣла, такъ, по крайней мѣрѣ, находили всѣ и изъ ребенка быстро формировалась красивая дѣвушка, именно это и безпокоило достойную супругу моего родителя, вполнѣ согласившагося съ доводами жены.
Въ виду всѣхъ этихъ обстоятельствъ, отъѣздъ мой въ монастырь былъ рѣшенъ окончательно. Эта новость меня не испугала. Напротивъ, я смотрѣла на монастырь, какъ на убѣжище, гдѣ я могла отдохнуть отъ страданій и. домашнихъ непріятностей. Я надѣялась обрѣсти миръ моей душѣ, забыть всю фальшь свѣта и уже предвкушала святую радость рая. А потому, когда отецъ поручилъ моему духовнику передать мнѣ его рѣшеніе -- отдать меня въ монастырь, гдѣ должно было окончится мое воспитаніе, я приняла это рѣшеніе безъ всякаго протеста.
Впослѣдствіи я узнала, что мачиха положила окончательно оставить меня въ монастырѣ и склонить меня, постричься въ монахини.
Для этой цѣли былъ избранъ монастырь святого Захарія, гдѣ воспитывались дворянки лучшихъ фамилій Венеціи, наслаждаясь всѣми удовольствіями монастырской жизни. При томъ же въ монастырѣ св. Захарія была абатессою Гримани, родственница мачихи. Послѣдняя, какъ я узнала, просила настоятельницу склонить меня къ постриженію. Мачиха боялась, что я могу убавить состояніе ея дѣтей, взявъ изъ дома приданое, когда буду выходить замужъ.
Между тѣмъ мнѣ черезчуръ было достаточно и своего приданаго, оставленнаго мнѣ мамой. Впрочемъ, легко, быть можетъ, жадная супруга моего отца имѣла намѣреніе, въ случаѣ моего постриженія, воспользоваться и тѣмъ приданымъ, которое мнѣ оставила мама.
IV.
Наконецъ, насталъ день моего отъѣзда. Хотя я и рѣшилась вступить въ монастырь безъ особеннаго горя, тѣмъ не менѣе мнѣ жаль было растаться съ роднымъ домомъ, гдѣ прошло мое дѣтство подъ крыломъ милой мамы, гдѣ я родилась, узнала первыя радости и первое горе и гдѣ такъ много надѣялась. Мнѣ хотѣлось сказать всему этому дорогому моей души послѣднее прости.
Прежде всего, разумѣется, я пошла въ комнату мамы, гдѣ она скончалась; перецѣловала, какъ святыню, всѣ вещи, къ которымъ она прикасалась; востановила въ моей памяти дорогой мнѣ образъ покойной, горячо помолилась Богу, вышла и стала готовиться къ отъѣзду.
Отецъ со слезами меня обнялъ, старые слуги, бывшіе свидѣтели моего рожденія, прощаясь со мной, также плакали. Только одна Гримани, моя мачиха, оставалась холодною; по ея губамъ скользила улыбка торжества. Съ замираніемъ сердца, вся трепещущая, я вышла изъ отеческаго дома и въ сопровожденіи одной нашей родственницы-старушки изъ дома Коронаро сѣла въ гондолу. На душѣ у меня было тяжело, я ни о чемъ не могла думать въ этотъ торжественный моментъ моей жизни. Нашъ пріѣздъ въ монастырь, пріемъ, оказанный мнѣ абатессою, мое прощаніе съ родственницей, все это прошло будто сонъ, о которомъ не сохранилось у меня ясныхъ воспоминаній. Я помню только съ какимъ любопытствомъ разсматривали меня собравшіяся пансіонерки. Я уже сказала, что цѣлью моего вступленія въ монастырь было успокоиться душой; у подножія алтаря я искала мира моему растерзанному сердцу, въ четырнадцать лѣтъ я сдѣлалась аскетомъ. Меня не пугала суровость монастырскихъ правилъ, я съ радостью готова была ихъ принять, я хотѣла постомъ и молитвою заслужить благодать Господа, забыть мое горе и всѣ мои страданія.
Первые дни моего пребыванія въ монастырѣ были посвящены молитвѣ. Затѣмъ я стала посѣщать школу. Но уроки, тамъ преподававаемые, оказались для меня безполезными; все, чему обучали въ монастырѣ, я уже давно знала въ родительскомъ домѣ. Моя суровость и не сообщительность возбуждали удивленіе, даже восторги въ воспитателяхъ и монахиняхъ; онѣ говорили: "мы изъ нея сдѣлаемъ святую".