Не желая быть гордой, я тѣмъ не менѣе показывала всѣмъ, что ищу уединенія. Мало-по-малу къ этому привыкли и меня оставили въ покоѣ. Но развѣ могъ долго продолжаться подобный аскетизмъ въ четырнадцать лѣтъ? Когда душа имѣетъ потребность въ любви, въ ласкѣ, когда каждое слово вырывается отъ сердца, когда наши глаза, противъ воли раскрываютъ самыя интимныя наши привязанности?
Молоденькая сестра Цецилія изъ дома Фоскари, приставленная ко мнѣ въ качествѣ учительницы, не обратила вниманіе на мою несообщительность, какъ это дѣлали всѣ другія, старалась сойтись со мной, въ чемъ и успѣла. Цецилія была очень хороша собою, и года на четыре старше меня. Она мнѣ очень симпатизировала и употребляла самыя деликатныя средства, чтобы завоевать мое сердце, была со мной ласкова, предупредительна, и всѣми мѣрами старалась меня развлечь. Сначала я дичилась, потомъ стала понемногу разговаривать съ Цециліей, чѣмъ дальше, тѣмъ больше, и въ концѣ концовъ привязалась къ ней; наши свиданія устроивались ежедневно, и мы стали большими друзьями.
Проживъ нѣкоторое время въ монастырѣ, я стала обращать вниманіе на все, что меня окружало и сначала не было мною замѣчено. Я нашла, что монастырь съ его обитательницами, обычаи, господствующіе въ немъ, и жизнь, которую вели монахини, далеко не соотвѣтствовали идеалу, составленному мною дома о монастырской жизни.
Я читала жизнь сестры Терезы Санкедъ и мнѣ казалось, что всѣ монахини должны отрѣшиться отъ свѣта и посвятить себя Богу. Я думала, что въ монастырѣ должны господствовать суровость, презрѣніе къ земнымъ соблазнамъ и постоянное стремленіе къ небеснымъ радостямъ. Между тѣмъ монахини монастыря святого Захарія поступали совершенно наоборотъ. Онѣ заботились только объ удовольствіяхъ. Ихъ монастырь былъ соединеніемъ произведеній искусствъ, удобства и комфорта: громадный дворъ, длинные портики, прелестный садъ, полный цвѣтовъ и тѣнистыхъ алей; затѣмъ, кельи монахинь далеко не отличались суровостью и простотой -- всѣ онѣ были убраны необыкновенно роскошно и элегантно. Вазы, статуи, большіе зеркала, самые тонкіе духи, картины, словомъ, все, что можетъ возбудить чувственность и воображеніе, было въ каждой кельѣ. Апартаменты настоятельницы абатессы были обширны, богато и чрезвычайно изящно убраны. Пріемная но роскоши, величинѣ и удобству походила болѣе на аристократическій салонъ, чѣмъ на пріемную монастыря. Потомъ я узнала, что въ нашу пріемную часто являлись дамы аристократки, элегантные кавалеры, играла музыка и все общество угощали самыми дорогими прохладительными.
Въ бесѣдѣ съ Цециліей я выразила мое удивленіе по случаю всей этой далеко не монастырской жизни. Она мнѣ отвѣчала, что тутъ ничего нѣтъ необыкновеннаго; такъ какъ монахини осуждены на вѣчное заключеніе, то надо же имъ себя развлекать, хотя чѣмъ-нибудь.
"Надо же,-- говорила Цецилія,-- чѣмъ-нибудь украшать свою тюрьму и дѣлать эту ужасную жизнь сносною. При томъ же,-- продолжала Цецилія -- мы монахини монастыря св. Захарія всѣ принадлежимъ къ лучшимъ и богатымъ дворянскимъ фамиліямъ и пріучены съ самаго дѣтства къ роскоши. Слѣдовательно, совершенно естественно, что мы продолжаемъ вести жизнь, къ которой привыкли въ родительскомъ домѣ. И если мы не въ состояніи имѣть всего того, что имѣютъ наши родные, друзья и знакомые, то мы ищемъ хотя частицу удовольствій, для того, чтобы сдѣлать нашу жизнь хотя мало-мальски пріятною".
Но эти доводы моей пріятельницы нисколько меня не убѣдили. Контрастъ былъ черезчуръ великъ между той утонченною роскошью и суровостью монастырской жизни, о которой я составила себѣ понятіе.
Вообще, я переходила отъ сюрприза къ сюрпризу. За столомъ благочестивыхъ сестеръ св. Захарія не рѣдко стали появляться самыя роскошныя кушанья и дорогія вина; постовъ никогда не соблюдали, даже и въ то время, когда надо было идти къ обѣднѣ. Монахини предавались всевозможнымъ удовольствіямъ, нисколько не заботясь о спасеніи души. Нерѣдко онѣ собирались группами, разсказывали другъ другу разныя романическія исторіи, или, которая-нибудь, взявъ мандолину, начинала пѣть соблазнительные романсы. Чрезъ прислужницъ, имѣвшихъ свободный выходъ изъ монастыря, монахини посылали письма къ знакомымъ, получали отвѣты, а нерѣдко съ ними вмѣстѣ и подарки, и вообще знали все, что происходило въ большомъ и веселомъ городѣ. Но что всего болѣе меня поражало, это туалетъ монахинь; онъ былъ черезчуръ изысканъ и далеко не согласовался съ торжественными обѣтами бѣдности, данными каждой сестрой монастыря св. Захарія. За туалетомъ монахини проводили долгіе часы, изучая передъ зеркаломъ позу, улыбку и выраженіе физіономіи. Онѣ свои длинные, лоснящіеся волосы, не скрытые подъ покрываломъ, какъ предписано уставомъ, прежде всего омывали благоуханными жидкостями, потомъ расчесывали и чрезвычайно искусно завивали вокругъ лба, въ видѣ небрежно падающихъ мелкихъ локоновъ, что производило эфектный контрастъ съ бѣлымъ покрываломъ, оттѣнявшимъ цвѣтъ волосъ. Рубашки ихъ были изъ самаго тончайшаго полотна, кругомъ обшитыя дорогими кружевами; платья изъ легкой бѣлой матеріи, граціозно обрисовывали стройный станъ; корсажи позволяли видѣть голую шею и часть груди.
Моя пріятельница Цецилія также очень тщательно занималась своимъ туалетомъ, просиживая долгіе часы передъ зеркаломъ, вмѣсто того, чтобы исполнять строгіе каноны, предписывающіе простоту всѣмъ монахинямъ, посвятившимъ себя Богу. Поэтому поводу я также не могла не выразить Цециліи моего удивленія.
-- Мы еще не похоронены заживо -- отвѣчала мнѣ она,-- къ намъ ѣздятъ много посѣтителей; зачѣмъ же ихъ пугать. Красота есть даръ, данный намъ Богомъ, ее не слѣдуетъ скрывать. То же самое мнѣ говоритъ и мой духовникъ.