Безъ сомнѣнія, нельзя считать образцемъ прекраснаго то, что представляютъ низшія и древнѣйшія человѣческія расы, а еще менѣе можемъ мы предполагать, по примѣру Руссо, естественное понятіе о прекрасномъ въ состояніи дикости. Напротивъ того, слѣдуетъ согласиться, что подобное сужденіе тѣмъ справедливѣе и вѣрнѣе, чѣмъ болѣе развито оно просвѣщеніемъ, и что наше прекрасное, дѣйствительно, заслуживаетъ этого имени болѣе, чѣмъ прекрасное африканскихъ племенъ; но именно такая неодинаковость доказываетъ относительность понятія о прекрасномъ, признаваемомъ по общему согласію, потому что оно постоянно можетъ усовершенствоваться и, дѣйствительно, совершенствуется по мѣрѣ развитія нашего идеала. Такую относительность мы должны признавать тѣмъ болѣе, что не было бы никакого основанія считать наше прекрасное высшимъ образцемъ и предѣломъ физическаго прекраснаго, такъ какъ мы должны признать въ порядкахъ, стоящихъ выше насъ, другія представленія о прекрасномъ, которое должно быть возвышеннѣе идеи, свойственной намъ.
Мы тотчасъ докажемъ, какъ наше сужденіе о физически-прекрасномъ на столько приближается къ истинѣ, на сколько мы сами приближаемся къ пониманію духовно-прекраснаго, и что физически-прекрасное имѣетъ лишь безусловные признаки, заимствованные изъ духовно-прекраснаго. Предварительно представимъ, какъ существенно относительно физически-прекрасное примѣромъ, находящимся въ непосредственной связи съ нашимъ предметомъ.
Искусство, имѣющее тѣсную связь съ нашимъ предметомъ, есть ваяніе, которое занимается изображеніемъ насъ самихъ. Возмемъ же образецъ этого искусства или вѣрнѣе изберемъ въ немъ мастерскія произведенія. Мы имѣемъ Аполлона бельведерскаго и медицейскую Венеру, два мастерскія произведенія, которыя совершенно справедливо считаются образцами прекраснаго въ искусствѣ. Посмотримъ на эти двѣ человѣческія статуи. Первая блещетъ безсмертною юностью бога; на его челѣ отражаются мысли; осанка полна величія, и тѣло оживлено небеснымъ духомъ, который спокойно проникаетъ его. Этотъ богъ имѣетъ тихое убѣжденіе въ своемъ могуществѣ; его смертоносная стрѣла пронзила дракона Пнеана; проникнутый сознаніемъ счастія побѣды, его взоръ, кажется, уже забылъ о ней и теряется въ безконечности! Какъ удивительна эта Венера даже возлѣ прекраснаго тѣла Аполлона! Какая прелесть въ этихъ чертахъ, какая привлекательность и мягкость въ волнистыхъ формахъ! Въ этой фигурѣ отражается нѣчто божественное; кажется, что розы окрашиваютъ это тѣло, какъ во времена Пигмаліона, улыбка играетъ на губахъ, и трепетъ жизни проходитъ подъ этими восхитительными формами.
Изъ всѣхъ произведеній искусства, оба упомянутыя нами, кажется, представляютъ въ высочайшей степени признаки безусловно прекраснаго. Впрочемъ, безпристрастное обсужденіе болѣе объяснитъ намъ этого рода красоту и покажетъ, что она, какъ все физически-прекрасно е, относительна.
Она представляетъ образцы прекраснаго на Землѣ. Соглашаемся. Но все безусловное неизмѣнно и обще; пойдемте же далѣе и посмотримъ, могутъ ли этотъ Аполлонъ и эта Венера жить на другихъ мірахъ. Мы давно знаемъ, что нашъ образъ бытія тѣсно связанъ съ нашимъ мѣстопребываніемъ и не можетъ быть перенесенъ въ другія области вселенной безъ чрезвычайныхъ органическихъ измѣненій. Если этимъ двумъ существамъ умѣреннаго климата Аѳинъ или Рима было бы трудно жить подъ палящимъ солнцемъ средней Африки или на ледяныхъ степяхъ Сибири, и если въ такихъ странахъ они лишились бы всей своей прелести, что же было бы съ ними при совершенно чуждыхъ условіяхъ, которымъ они подвергнулись бы, попавъ на другой міръ? Созданные для обитанія на Землѣ, они имѣютъ организацію, соотвѣтствующую состоянію Земли, чѣмъ обусловливается и ихъ красота. Но что сдѣлалось бы изъ нихъ, если бы они попали въ палящій жаръ Меркурія, который немедленно задушилъ бы ихъ, или въ холодъ Урана, гдѣ у нихъ застыла бы кровь въ жилахъ? Какъ дѣйствовалъ бы механизмъ ихъ легкихъ въ атмосферѣ во 100 разъ гуще нашей или во 100 разъ жиже нашего жизненнаго элемента? При измѣненіи легкихъ, должна измѣниться и форма груди, а вмѣстѣ съ нею и форма всего тѣла. Къ чему послужатъ зубы и органы питанія, какіе намъ нужны на Землѣ, тамъ, гдѣ существа въ родѣ людей питаются одними растеніями или одними животными, или же не пріобрѣтаютъ себѣ пищи ни отъ однихъ, ни отъ другихъ, и гдѣ жизненные процесы вовсе не походятъ на наши? Вмѣстѣ съ измѣненіемъ формы органовъ пищеваренія измѣняется и остальное тѣло. Наши глаза устроены такимъ образомъ, что они различаютъ близкіе предметы, съ которыми мы постоянно приходимъ въ соотношеніе. Къ чему послужатъ такіе глаза тамъ, гдѣ дѣятельность обращена не на такіе предметы, какъ на Землѣ, гдѣ проводятъ жизнь въ слояхъ эѳира или подъ потоками жидкости? Подобные вопросы можно сдѣлать относительно всѣхъ нашихъ органовъ. Кто далъ бы намъ отвѣтъ, если бы мы спросили о загадкѣ чувствъ, которыми нашъ духъ познаетъ внѣшній міръ? Здѣсь мы одарены пятью чувствами, достаточными для нашихъ потребностей и ощущеній, взаимно пополняющихся и образующихъ единство нашего сознанія. Другія существа имѣютъ только четыре чувства, иныя три или два, или же лишены ихъ; тѣмъ не менѣе эти существа заключаютъ въ самихъ себѣ совершенную чувственную жизнь, стоящую, конечно, гораздо ниже нашей, потому что имъ не свойственъ родъ ощущеній, къ которымъ способны мы. Можно представить себѣ и шестое чувство, о которомъ мы не имѣемъ никакого понятія, но доставляющее другимъ существамъ новое преимущество передъ нами и соединяющее ихъ съ нѣкоторыми неизвѣстными намъ свойствами природы. Какъ въ физическомъ, такъ и въ эстетическомъ отношеніи, мы, поэтому, не имѣемъ основанія полагать, что мы занимаемъ высшее мѣсто въ ряду твореній. Все побуждаетъ насъ предполагать совершенно противное. Всѣ отвѣты, которые мы можемъ дать на вопросы, касающіеся физической природы, единогласно говорятъ, что красота природы не есть красота міровъ. На каждомъ изъ нихъ существуетъ первообразный Аполлонъ и первообразная Венера; но прелесть этихъ существъ мы не постигли бы, какъ обитатели другихъ міровъ не постигаютъ прелести нашихъ первообразовъ. Физическая красота, по своей сущности, относительная. Это, однако, не значитъ, что ея нѣтъ; между отсутствіемъ и относительнымъ существованіемъ есть огромный промежутокъ. Это значитъ, что мы не должны считать этой красоты безусловною, потому что можно предполагать красоту, болѣе приближающуюся къ совершенству. Между относительною и безусловною красотою существуетъ безчисленное множество ступеней, и между обѣими господствуетъ разница, какъ между конечнымъ и безконечнымъ.
Безусловная красота есть красота духовная, красота ума, красота нравственности. Какъ бы мы ее ни называли, она находится въ нашемъ сознаніи, какъ основаніе мысли прекраснаго, какъ идеалъ, къ которому болѣе или менѣе приближается конечное прекрасное, замѣчаемое нашими чувствами. Этотъ идеалъ есть мѣра и руководство нашего сужденія о прекрасномъ въ частности. Если мы признаемъ въ прекрасномъ ступени, то лишь потому, что безсознательно сравниваемъ это прекрасное съ нашимъ идеаломъ, который при такомъ сравненіи становится судьею.
Это неоспоримое основаніе заключается въ насъ съ своимъ безусловнымъ характеромъ. Оно болѣе или менѣе скрыто низшимъ нашимъ положеніемъ, болѣе или менѣе проявляется, благодаря нравственному воспитанію и побуждаетъ судить, даже когда мы захотѣли бы принудить это сознаніе къ безмолвію, судить не только о цѣнѣ нашей мысли, но также о цѣнѣ мыслей всѣхъ людей. Если нашему сужденію подвергается нравственный фактъ, и оно находитъ его по себѣ прекраснымъ, то мы непоколебимо считаемъ его прекраснымъ, даже когда другіе люди утверждаютъ, что они не находятъ въ немъ ничего особеннаго.
Мы представимъ примѣры изъ фактовъ нравственнаго порядка, какъ сдѣлали относительно произведеній физическаго порядка.
Напомнимъ геройскій подвигъ швейцарца Арнольда Винкельрида, когда войска Леопольда австрійскаго выступили противъ швейцарцевъ Луцерна, Гларуса и Цуга, и воины стояли другъ противъ друга. Винкельридъ выступилъ изъ ряда соотечественниковъ, и подошелъ къ врагамъ, говоря: "Товарищи, я проложу вамъ дорогу. т, Тутъ онъ ухватилъ руками сколько могъ обращенныхъ на него копьевъ и втиснулъ ихъ себѣ въ грудь. Швейцарцы вторглись въ открывшійся такимъ образомъ рядъ и одержали побѣду, а имя героя Винкельрида, добровольно пожертвовавшаго жизнію для спасенія отечества, неизгладимо внесено въ исторію Швейцаріи. Мы напоминаемъ о Винцентѣ-де-Паула, который все свое богатство и всю жизнь посвятилъ бѣднымъ и больнымъ; о всѣхъ, которые, одушевясь подобнымъ же человѣколюбіемъ, въ различныя времена, у различныхъ народовъ, совершали такія благородныя дѣянія всю жизнь. Напомнимъ о Сократѣ, который опорожнилъ кубокъ съ ядомъ, хотя ему представлялся случай сохранить жизнь, но избралъ смерть, чтобы не отречься отъ истины и остаться вѣрнымъ на словахъ и на дѣлѣ истинѣ, отъ которой не должно отказываться даже при коварномъ девизѣ, что ц ѣ ль освящаетъ средства, которую должно удерживать передъ друзьями и врагами во всѣхъ положеніяхъ жизни, и которой слѣдуетъ быть путеводительною звѣздою на всемъ пути нашей жизни, пока мы не закроемъ глаза передъ видимымъ свѣтомъ.
Такіе поступки мы называемъ прекрасными; такое сужденіе мы произносимъ въ слѣдствіе господствующаго въ насъ основанія, и если кто-нибудь скажетъ, что подобные поступки нисколько не трогаютъ его, то мы признаемъ его слова ложью или же его нравственность извращенною. Мы судимъ такимъ образомъ потому, что эти поступки выказываютъ прелесть, которая близко подходитъ къ нашему сужденію о безусловно-прекрасномъ. Такимъ же образомъ мы судимъ обо всемъ прекрасномъ, походящемъ на нравственно-прекрасное.