Если мы говоримъ, что основанія истины внѣдрены въ нашу душу самимъ Богомъ и образуютъ основу нашего знанія, то мы не утверждаемъ, что всѣ постигаютъ ее въ одинаковой степени и что повсюду возвели зданіе, какъ мы, обитатели Земли. Такой мысли мы вовсе не имѣемъ. Напротивъ того, мы, по необходимости, полагаемъ, что наши человѣческія знанія болѣе или менѣе развиты, болѣе или менѣе обширны, смотря потому, занимаемъ ли мы болѣе или менѣе высокое положеніе въ духовномъ порядкѣ. Оттого, изъ одинаковыхъ основаній можно сдѣлать весьма различные выводы, вѣрные и ложные. Если мы, напр., изъ основныхъ истинъ ариѳметики или геометріи постепенно установили теоремы ариѳметики, геометріи, алгебры, тригонометріи, анализа и высшей математики отъ первыхъ теоремъ Эвклида до интеграловъ и дифференціаловъ Декарта, Лейбница, ферма, Лагранжа и т. д., то изъ этого не слѣдуетъ, что на другихъ мірахъ, гдѣ занимаются математикою, родъ ея развитія и достигнутая цѣль одинаковы съ земными. Ничѣмъ нельзя доказать, что извѣстныя намъ средства математическихъ выкладокъ единственныя примѣнимыя, и что открытый нами путь -- единственный, по которому можетъ идти человѣческій умъ. Правда, что Паскаль и другіе изслѣдователи сами нашли геометрическія основанія, которымъ училъ уже Эвклидъ, и потому возможно, что на другихъ мірахъ существуетъ точно такая же математика, какъ на Землѣ. Можетъ быть, на нѣкоторыхъ мірахъ остановились на простѣйшемъ воззрѣніи на ученіи о величинахъ, а на другихъ напротивъ того, возвысились до ученія, о которомъ мы не въ состояніи составить себѣ понятія. Можетъ быть также, что на однихъ и тѣхъ же основаніяхъ возвели зданіе математики, отличающееся отъ нашего, что одни основанія нашли безплодными, а другіе болѣе важными, и что изъ нихъ вывели новыя теоремы и пользовались для рѣшенія задачъ совершенно неизвѣстными намъ способами. Развѣ мы сами не достигаемъ одной и той же цѣли разными путями? Должно принять въ соображеніе, что всякій разсудокъ кажется ограниченнымъ, если мы разсматриваемъ его въ данное мгновеніе, и что онъ представляется намъ средоточіемъ шара, способнаго увеличиться, за предѣлами котораго умъ, однако, ничего не можетъ замѣтить; должно сообразить, что каждый обладаетъ свойственными ему способностями постиженія и изобрѣтенія, такъ что на однихъ и тѣхъ же общихъ основаніяхъ построеніе науки можетъ произойти безконечно разнообразнымъ способомъ.
Послѣ этого поясненія повторяемъ, что безусловныя основанія вѣчной истины заключаются въ сознаніи каждаго отвѣтственнаго духа; они свѣтъ, озаряющій каждому человѣку міръ, и вмѣстѣ съ основаніями прекраснаго и благаго утверждаютъ нравственное единство созданія. Мы достойнымъ образомъ заключимъ это сужденіе объ истинѣ, приводя слова Боссюэта изъ его. Трактата о познаваніи Бога и самого себя, въ которыхъ онъ высказываетъ свои мысли объ истинѣ.
"Вѣчныя истины, представляемыя нашими мыслями, настоящіе предметы науки. Если я изслѣдую, гдѣ и въ какомъ предметѣ онѣ существуютъ вѣчно и неизмѣнно, то долженъ признать существо, въ которомъ истина существуетъ вѣчно и въ которомъ она всегда включается; это существо должно быть само истиною и состоять совершенно изъ истины, и отъ него должна проистекать истина во всемъ, что естч и можно себѣ представить. Значитъ, въ немъ я созерцаю непостижимымъ для меня способомъ вѣчныя истины, а созерцать ихъ значитъ обращаться къ тому, кто незыблемо есть вся истина, и воспринимать его свѣтъ. Это вѣчное бытіе есть Богъ, вѣчно сущій, вѣчно истинный и вѣчно остающійся истиною. Въ этомъ предвѣчномъ заключаются вѣчныя истины. Тамъ я ихъ вижу и видятъ ихъ всѣ люди, какъ я.
"Откуда же происходитъ въ моемъ духѣ такое чистое впечатлѣніе истины? Откуда представляются ему эти незыблемыя правила, руководящія его сужденіе, развивающія нравственность, и помощью которыхъ люди открываютъ тайныя отношенія формъ и движеній? Словомъ, откуда происходятъ эти вѣчныя истины, о которыхъ я такъ много разсуждалъ? Развѣ треугольники, четыреугольники и круги, которые я грубыми очерками провожу на бумагѣ, внушаютъ мнѣ ихъ отношенія? Или существуютъ другіе, которые своимъ совершенствомъ производятъ на меня такое дѣйствіе?... Развѣ гдѣ-либо, въ мірѣ или внѣ его, есть вполнѣ совершенные треугольники и круги, которые впечатлѣваются въ моемъ духѣ вполнѣ правильно? Развѣ существуютъ правила сужденія и нравственности въ какомъ-нибудь мѣстѣ, откуда мнѣ сообщаются незыблемыя истины? Или же опредѣленную мысль внушаетъ мнѣ тотъ, кто повсюду установилъ мѣру отношенія и самую истину?... Безъ сомнѣнія, Богъ включаетъ основную причину всего того, что можно себѣ представить во вселенной; Онъ есть первобытная истина; истинно все соединяющееся съ Его вѣчною мыслью; мы ищемъ Его, отыскивая истину, и находимъ ее, когда нашли Бога."
Сказанное нами объ общихъ идеяхъ прекраснаго и истиннаго свойственныхъ разуму всѣхъ созданныхъ духовъ, должно быть примѣнимо и къ понятію безусловно благаго, кроющемся въ сознаніи каждаго человѣка. Понятіе о благомъ, впрочемъ, тѣсно связано съ понятіемъ объ истинномъ, потому что безусловно благое не болѣе какъ безусловная нравственная истина. Значитъ, то, что мы скажемъ, есть неизбѣжное слѣдствіе предъидущаго, и намъ легко будетъ доказать, что нравственность, точно какъ психологія, логика и метафизики, имѣетъ безусловныя, незыблемыя основанія.
Мы повторяемъ, что философія ничего не изобрѣтаетъ, но только подтверждаетъ и описываетъ существующее. Человѣкъ не въ состояніи создать, образовать нравственную истину, точно такъ, какъ онъ не въ состояніи изобрѣсть метафизическую. Онъ можетъ только возвыситься до постиженія существующей истины, открыть ее и дѣйствовать ею, сообразно законамъ своего разума.
Оттого мы раздѣляемъ мнѣніе большей части философовъ, что общія основанія нравственности можно установить по общему состоянію человѣчества, что задача и метода философіи должны ограничиваться собираніемъ того, что человѣчество думаетъ и чему оно вѣритъ, вѣрно объяснить эти мысли и выразить въ видѣ ученія тѣ идеи, которыя каждый человѣкъ, по внутреннему сознанію, считаетъ благими. Тутъ судья нашъ -- здравый разсудокъ. Во всѣ времена и у всѣхъ народовъ, человѣкъ отличалъ справедливое отъ несправедливаго, вездѣ онъ постигалъ понятія обязанностей добродѣтели и вѣрности; повсюду, въ изученіи языковъ, въ выраженіи мыслей, въ наружной жизни семействъ и народовъ, въ откровенныхъ бесѣдахъ съ самимъ собою,-- повсюду мы находимъ безусловныя сужденія, хвалящія или порицающія нравственные поступки. Рѣшеніе этого суда высказывается съ знаніемъ дѣла и большимъ вѣсомъ, такъ что его не можетъ перемѣнить никакая власть.
Въ нравственности, какъ въ логикѣ и эстетикѣ, не всѣ люди одинаково способны постигать и вѣрно оцѣнивать всѣ основанія благаго. Способность судить вѣрно, имѣетъ во внутреннемъ сознаніи ясныя и опредѣленныя понятія о добрѣ и злѣ, и оттого быть отв ѣ тственнымъ составляетъ способность, которая у насъ болѣе или менѣе совершенна, смотря потому, на сколько мы возвысились въ нравственномъ порядкѣ. Не должно смѣшивать основанія природной нравственности и религіи съ мыслями, почерпнутыми изъ природнаго состоянія, и не слѣдуетъ, по примѣру нѣкоторыхъ, искать общіе законы благаго и подтвержденіе нашего сужденія у людей, находящихся въ дикомъ состояніи или вообще стоящихъ низко въ умственномъ отношеніи. Точно такъ же, какъ мы не искали вѣрнаго понятія о прекрасномъ и истинномъ у существъ, которыя только по названію люди, и занимаютъ въ человѣчествѣ весьма низкую степень, такъ сказать, соединяющую людей съ животными, точно такъ же мы не можемъ предполагать у нихъ истинныхъ законовъ нравственности. Это замѣчаніе еще болѣе выкажетъ наше ученіе о постепенности порядковъ духовъ и представитъ понятіе объ общемъ распредѣленіи рядовъ душъ, которыя болѣе или менѣе развились въ познаніи и примѣненіи благаго.
Чтобы познать истинныя основанія нравственности, ихъ должно искать въ сознаніи тѣхъ человѣческихъ существъ, которыя вполнѣ развили внутреннюю свою жизнь, достигли возможности свободной дѣятельности и не находятся въ мнимомъ естественномъ состояніи или въ состояніи человѣчества, еще не перешедшаго за предѣлы одного познаванія чувствами. Должно вопрошать человѣка, который научился испытаніемъ самого себя и жизненнымъ опытомъ, а не того, кто находится еще въ дремотѣ дѣтства. Наша совѣсть опредѣляетъ законы безусловной нравственности. Она научаетъ насъ, что основанія, которыя мы ищемъ и помощью которыхъ мы различаемъ добро и зло, не заключаются въ чувственномъ ученіи Эпикура и въ нравственности, опирающейся на пользѣ и увлекающей къ деспотизму и упадку. Она также учитъ насъ, что нравственность чувствъ, противоположная нравственности эгоизма, недостаточна; что нравственность, основанная на интересѣ большей части людей, не совершенна. Изслѣдованіе психологическихъ процесовъ, которые происходятъ въ насъ, когда мы должны обсуждать поступки другихъ и наши собственные, указываетъ, что сужденіе о злѣ и добрѣ опирается на устройствѣ самой человѣческой природы, какъ сужденіе о прекрасномъ и истинномъ, и что эти два понятія, какъ сужденіе о благомъ, отличаются простотою, первобытностью и неразложимостью. Какъ всѣ другія науки, нравственность имѣетъ свои неоспоримыя основанія, которыя во всѣхъ языкахъ называются нравственными истинами. Эти истины не покоряются никакому произволу, говорятъ нашей душѣ повелительно и возбуждаютъ мученія и ужасы угрызенія совѣсти, или спокойствіе и довольство, произносятъ надъ нами обвинительный приговоръ или избавляютъ отъ него, словомъ, судятъ о насъ по истинной нашей цѣнѣ.
Эти основанія составляютъ истинную нравственность, принадлежатъ всѣмъ человѣчествамъ вселенной и соединяютъ всѣхъ отвѣтственныхъ духовъ.