Успокойся, не страдай! Я принесла тебѣ вина, мяса!
ВДОВА.
Вотъ кисель, приготовленный мною по его вкусу, здѣсь много ницъ и двойная порція муки! Мы примемся сейчасъ на него вмѣстѣ, какъ прежде, не правда ли?
Взявъ немного, подносятъ къ губамъ; и внезапно разражается дикимъ, безумнымъ смѣхомъ.
Другія, какъ и она, гложутъ что-то, пьютъ. Разсказываютъ другъ другу исторіи своихъ мучениковъ; горе разгорается, возліянія учащаются. Глаза, омоченные слезами, останавливаются другъ на другѣ. Они бормочутъ въ опьяненіи и отчаяньи; мало-по-малу ихъ руки соприкасаются, губы сближаются, покрывала пріоткрываются, и они соединяются на могилахъ среди чашъ и факеловъ.
Небо начинаетъ блѣднѣть. Туманъ увлажняетъ ихъ одежды; -- и, какъ будто не зная другъ друга, они расходятся разными дорогами въ разныя стороны.
Солнце блистаетъ; трава стала выше, равнина преобразилась.
И Антоній отчетливо видитъ сквозь бамбуки лѣсъ колоннъ голубовато-сѣраго цвѣта. Это стволы деревьевъ, идущихъ отъ одного ствола. Отъ каждой ихъ вѣтви спускаются новыя вѣтви, врастая въ землю; и въ цѣломъ всѣ эти горизонтальныя и вертикальныя линіи, безконечно переплетаясь, напоминаютъ чудовищную змѣю, лишь мѣстами на ней маленькія фиги съ черноватой листвой, какъ у сикоморы.
Онъ замѣчаетъ черезъ ихъ развилины кисти желтыхъ цвѣтовъ, фіолетовые цвѣты, и папортники, похожіе на птичьи перья. Подъ самыми нижними вѣтками видны кое-гдѣ рога буйвола или блестящіе глава антилопы; висятъ попугаи, порхаютъ бабочки, ползаютъ ящерицы, жужжатъ мухи; и среди молчанія слышно какъ бы біеніе глубокой жизни.
У входа въ лѣсъ на чемъ-то въ родѣ костра виднѣется странный предметъ -- человѣкъ, обмазанный коровьимъ пометомъ, весь голый, изсохшій какъ мумія; его суставы образуютъ узлы на оконечностяхъ костей, которыя кажутся палками. Въ ушахъ вдѣты связки раковинъ, лицо длинное, съ ястребинымъ носомъ. Лѣвая рука вытянута въ воздухѣ, онѣмѣла, жестка какъ колъ;-- и онъ стоитъ здѣсь столько времени, что птицы свили гнѣздо въ его волосахъ.