-- Я ничего не панимаю; я хочу встать! сказалъ Людовикъ XV съ досадою. Маленькій герцогъ Шартрскій вчера вызвалъ меня на битву; онъ будетъ начальствовать надъ одной партіей, а я надъ другой; онъ долженъ ужъ быть на своемъ мѣстѣ. Ты такъ благоразуменъ, Контуа, что вѣрно не захочешь, чтобъ твой король прослылъ лѣнивцемъ или трусомъ въ глазахъ своихъ подданныхъ.
-- Будьте покойны, государь: всѣмъ извѣстно, что въ вашемъ поколѣніи нѣтъ ни лѣнивыхъ, ни беззаботныхъ королей.
-- Такъ подыми меня, пока еще не взошло солнце.
-- Какъ, государь! неужели и солнце васъ вызывало на битву?
-- Нѣтъ, мой добрый Контуа; но мое оружіе растаетъ отъ солнца.
-- Что же за оружіе забрали вы, государь, которое таетъ отъ солнца?
-- Превосходное, увѣряю тебя Контуа!
-- Это конечно не то оружіе, которое употребляетъ вашъ дѣдушка Людовикъ XIV, и не то, которое употреблялъ его прадѣдъ Генрихъ IV?
-- Нѣтъ, нѣтъ! сказалъ смѣясь Людовикъ XV; мое оружіе состоитъ просто изъ комьевъ снѣгу.... Не смѣйся, Контуа: хорошій комъ снѣгу, искусно брошенный, легко можетъ вышибить глазъ или сдѣлать порядочную шишку на лбу, увѣряю тебя.
-- Я въ этомъ не сомнѣваюсь, государь, отвѣчалъ Контуа, продолжая смѣяться.