-- Выслушайте меня, батюшка, не сердясь, прошу васъ.... Послѣ я буду конторщикомъ, если вамъ это угодно; но позвольте мнѣ иногда рисовать.... не каждый день.... а хоть только черезъ два дня.... Вы согласны на это, не правда ли, папенька?
-- Нѣтъ, на хлѣбъ, да на воду, да въ тюрьму, лишь только ты вздумаешь это дѣлать.
-- Пожалуй, папенька: лишь бы въ тюрьмѣ было столько свѣта, что можно бы рисовать.
-- Ты глупъ; вотъ тебѣ уже скоро двѣнадцать лѣтъ, а ты еще ничего не знаешь.
-- Ничего!... печально повторилъ малъ" чинъ. Онъ думалъ, что стало бы изъ его маранья, еслибъ онъ зналъ живопись, еслибъ онъ умѣлъ выражать свои мысли на холстѣ при помощи красокъ, кисти и масла; и сколько ему надобно было бы учиться, чтобъ быть живописцемъ!
-- Ничего, повторилъ также отецъ, обманутый задумчивостію, и полагавшія, что онъ убѣдился его доказательствами. Да, ничего; ты умѣешь читать, это правда, пишешь порядочно; а почему? Потому что писать значитъ марать чернымъ по бѣлому; а у тебя маранье -- страсть.... Но умѣешь ли ты списывать? Списать напримѣръ письмо безъ подчистки, безъ пятенъ, безъ пропуска?
-- О! за это я ручаюсь! радостно сказала г-жа Грезъ, и вынувъ изъ кармана своего передника бумагу, развернула ее и хвастливо показала мужу.-- Посмотри, сказала она ему, какъ это чисто, четко, какъ строчки прямы! А?
-- Въ этомъ случаѣ ты права; за это можно похвалить его; это хорошо, очень хорошо; это меня примиряетъ съ нимъ. Тебѣ должно сказать, Батистъ, что дядя твой женится и уступаетъ тебѣ свое мѣсто въ конторѣ Годара.
Батистъ ворча наклонилъ голову.
-- Сначала ты будешь на посылкахъ; но тогда, смотри жъ, не марай ни стѣнъ, ни бумаги; въ особенности же бумаги: хозяинъ твой не приметъ отъ тебя никакихъ оправданій.