"Вы всегда были богаты, мой почтенный покровитель, а когда были еще ребенкомъ, то имѣли мать, отца, которые васъ любили.... Я также помню, что меня любилъ отецъ; но я имѣлъ несчастіе его лишиться; а потомъ, когда мнѣ улыбались, то, не смотря на то, что былъ ребенкомъ, я понималъ, что это дѣлали изъ жалости; когдажъ мнѣ что-нибудь давали, то это изъ милости. Ахъ, сударь! вы такъ великодушны, такъ сострадательны, что, нашедъ меня у своихъ дверей, приняли къ себѣ, не зная меня, не любя меня.... Понимаете ли вы положеніе сироты? Онъ чуждъ для всѣхъ, никто не обращаетъ на него вниманія, особенно если онъ не боленъ опасно. Можетъ быть, въ вашемъ домѣ было одно только существо, которое дѣйствительно любило бѣднаго мальчика, любило его не изъ милости, но для него самаго; это... не смѣйтесь этому, сударь, это моя кошка. Учители, дававшіе мнѣ уроки, были ко мнѣ снисходительны, сознаюсь въ томъ, домашніе ваши служили мнѣ исправно, это справедливо; прикащики ваши кланялись со мною ласково, и это правда; вы сами доставляли мнѣ все нужное и, при всякой встрѣчѣ, говаривали мнѣ: здравствуй, Ричардъ! Здоровъ ли ты, мой милый? Но.... о! я глупецъ, я это знаю. Вы не могли сдѣлать для меня болѣе, а мнѣ хотѣлось болѣе.... И такъ, сударь, ту дружбу, которой г желалъ, я пріобрѣлъ отъ моей кошки, отъ моей бѣдной Пуссъ. Вы, сударь, имѣете друзей, дома, значительное имущество, много денегъ; такъ представьте себѣ, что у меня былъ одинъ только другъ, моя кошка; все, чѣмъ только я владѣлъ, заключалось въ кошкѣ; и я разстался съ ней изъ гордости, изъ ложнаго стыда; я ее отдалъ. О! если бы вы знали, сколько я плакалъ, когда не видалъ ея, которая знала мою походку, которая прибѣгала на мои зовъ, которая вилась у ногъ моихъ съ пріятнымъ мяуканьемъ и выгибала спину, какъ нарочно для того, чтобъ я приласкалъ ее! Вечеромъ, когда уходилъ къ себѣ въ комнату, она раздѣляла со мною время; утромъ, открывъ глаза, я ее же видѣлъ; когда я былъ печаленъ, бѣдное животное сидѣло смирно возлѣ меня и какъ-будто принимало участіе въ моей печали; когда я былъ веселъ, она начинала играть. Ахъ, сударь! я думаю, что пріятнѣе быть любимымъ, нежели любить, потому что хотя и нѣтъ никакого сравненія между любовью, которую я питаю къ вамъ, и любовью къ моей кошкѣ, однако-жъ для нея я разстаюсь съ вами, разстаюсь, чтобъ за ней слѣдовать, чтобъ ее видѣть. Ахъ, сударь! какъ пріятно быть любимымъ! Поймете ли вы меня, и захотите ли простить?

"Я узналъ, что вашъ корабль остановился еще въ Гравезандѣ, на Темзѣ. Если вы позволите, я переѣду на него; должно быть очень пріятно ѣздить по морю, искать счастія. Отецъ мой любилъ путешествовать, и я то же.

"Я теперь въ Галове, стою на колѣняхъ у камня и пишу на немъ къ вамъ; ныньче день всѣхъ Святыхъ; въ колокола звонятъ по-праздничному, и въ ихъ звукѣ слышится много страннаго, слышатся слова, которыя я не смѣю повторить и отъ которыхъ сердце бьется у меня сильнѣе. Чу! вотъ еще.... О! теперь я слышалъ очень ясно; они выговариваютъ:

Динъ-динъ-донъ!

Смѣлѣй, Виттингтонъ!

Динъ-динъ-донъ,

Тебя сдѣлаетъ меромъ Лондонъ.

"Спасибо вамъ добрые колокола, спасибо! Но простите мнѣ, мой любезный благодѣтель, мою глупость. Впрочемъ, что до этого; эти колокола возбудили во мнѣ бодрость. Я чувствую себя веселымъ и сильнымъ, не потому ли, что я вѣрю въ ихъ музыку? не потому ли, что пишу къ вамъ, и что испрашивая у васъ прощенія, я почти увѣренъ въ полученіи его? Это очень можетъ быть; я буду продолжалъ мой путь и дожидаться вашихъ приказаній въ Гравезандѣ. Будьте увѣрены въ моей благодарности, въ моей любви; будьте увѣрены, что я никогда не забуду, какъ приняли вы меня бѣднаго, всѣми оставленнаго мальчика.

"Бѣдный признательный сирота

Ричардъ Виттингтонъ.