-- Неужели вы воображаете въ самомъ дѣлѣ что... что я такой ребенокъ, такой дуракъ что не могу... Это нестерпимо право! Я не хочу чтобы меня водили за носъ. Я хочу поступать въ собственныхъ дѣлахъ моихъ какъ мнѣ вздумается.
-- Разумѣется, мистеръ Эйльвардъ, разумѣется, возразилъ адвокатъ;-- но такъ какъ вы возложили на меня отвѣтственность, законную и нравственную отвѣтственность касательно правильнаго веденія этихъ дѣлъ, то я долженъ отказаться отъ всякаго дальнѣйшаго вмѣшательства въ оныя, потому что для меня невозможно привести ихъ къ какому-либо удовлетворительному исходу, если я буду встрѣчать на каждомъ шагу,-- я говорю откровенно,-- безумства подобныя тому которое вы только-что совершили! Ваши бумаги будутъ вамъ возвращены завтра же. Прощайте-съ.
И взявъ шляпу, онъ направился къ двери.
Эйльвардъ притихъ въ ту же минуту. Люди хвастающіеся тѣмъ что не терпятъ надъ собой никакого вліянія и безпрестанно говорящіе вамъ что они сами лучшіе судьи своихъ дѣлъ, обыкновенно вѣчно цѣпляются за кого-нибудь, прося совѣта и помощи. Безпокойный Чампіоновъ кліентъ, разъ находясь въ тискахъ,-- а онъ почти не выходилъ изъ нихъ,-- хватался за всякій даваемый ему совѣтъ, какъ утопающій хватается за спасительный канатъ; съ тою разницей, однако, что утопающій прямо хватается, а мистеръ Эйльвардъ всегда выпускалъ изъ рукъ канатъ, съ цѣлью ухватиться за первую соломинку плывущую мимо его.
Послѣдній совѣтникъ былъ всегда въ глазахъ его непреложнымъ оракуломъ, а послѣднимъ гласившимъ ему оракуломъ былъ на этотъ разъ нѣкто капитанъ Линне, здоровенный старый джентльменъ, служившій консуломъ при Левантской компаніи въ то время, когда это, нынѣ покойное, учрежденіе царствовало надъ азіятскими берегами Средиземнаго моря; господинъ этотъ, хотя находился съ давнихъ поръ въ отставкѣ, никакъ не могъ однако понять что нельзя управлять всѣмъ свѣтомъ à la Turque. Онъ-то и приказалъ,-- онъ никогда не просилъ и не совѣтовалъ,-- другу своему помѣстить объявленіе насчетъ Плесмора и затѣмъ ѣхать самому въ городъ слѣдить за результатомъ его; вслѣдствіе всего этого, онъ сдѣлался въ глазахъ его несокрушимымъ укрѣпленіемъ, пока роковыя слова "ваши бумаги будутъ возвращены вамъ завтра же" не разрушили укрѣпленіе это, не перевернули его вверхъ дномъ и не развѣяли его развалинъ, такъ что его и слѣда не осталось на мѣстѣ на которомъ оно доселѣ красовалось.
-- Нѣтъ, нѣтъ, подите сюда, Чампіонъ, пожалуста подите сюда, говорилъ Эйльвардъ.-- Я совсѣмъ не то хотѣлъ сказать. Извините меня, прошу васъ. Не горячитесь такъ, другъ мой. Я вѣдь боленъ и встревоженъ, и... и только сію минуту выползъ изъ постели чтобы повидаться съ вами. Вы ничего не берете въ разчетъ.
-- Уже не въ первый разъ вы обращаетесь ко мнѣ съ подобными словами, мистеръ Эйльвардъ, сурово отвѣчалъ мистеръ Чампіонъ.
Адвокатъ, хотя ему уже и пошелъ пятый десятокъ, былъ все еще красивый мущина, съ свѣтлыми, ясными глазами и съ осанкой внушающею почтеніе людямъ и посильнѣе этого жалкаго, хвораго, слабаго бѣдняка.
-- Хорошо, все это можетъ быть, умолялъ послѣдній, -- но и не въ первый уже разъ я извиняюсь въ этомъ предъ вами. Право, Чампіонъ, вы никогда не берете въ разчетъ состоянія моего здоровья.
-- Еслибъ я не бралъ въ разчетъ этого, мистеръ Эйльвардъ, возразилъ адвокатъ, снова садясь,-- я не былъ бы болѣе здѣсь послѣ вашего письма отъ 18го числа.