"Мужъ мой (писала первая изъ дамъ этихъ (своей "дорогой Матильдѣ"), не раздѣляющій моего мнѣнія касательно мистера Гилля и характера его, проситъ меня употребить мое вніяніе на васъ, въ его пользу. Повидимому молодой человѣкъ этотъ полагаетъ что Констанція находится подъ, какимъ-то неправымъ гнетомъ и чувствуетъ себя несчастной. Онъ готовъ дать честное слово (если оно только стоитъ чего-нибудь) что не станетъ ни навѣщать ее, ни писать къ ней, съ тѣмъ условіемъ чтобъ ей позволили переписываться съ ея друзьями. Я говорю вамъ все это единственно лишь въ угоду мужу моему. Еслибъ я могла предположить что милая Констанція будетъ несчастлива тамъ куда вы ее помѣстили, то конечно не посовѣтовала бы вамъ помѣстить ее туда; что же касается до нахожденія ея подъ гнетомъ, то молодая дѣвушка ведущая непозволительную переписку съ личностью не одобряемой родительницей ея и, принимающая, вопреки приказанію послѣдней, посѣщенія этой личности не въ правѣ жаловаться на угнетеніе, препятствующее ей продолжать поведеніе заслуживающее полнаго порицанія. Мистеръ Гилль постоянный гость въ домѣ моего брата и безъ сомнѣнія продолжаетъ знакомство и съ этими Блексемами, которые выказали себя такимъ недостойнымъ образомъ. Такъ какъ я никогда бы никому не позволила указывать мнѣ какъ я должна поступать съ моимъ ребенкомъ, то я ничего болѣе не скажу вамъ. Я выражаю лишь надежду что вы рѣшите дѣло это должнымъ образомъ, и что прежде нежели рѣшите его, подумаете не зашли ли вы уже слишкомъ далеко, для того чтобъ отступитъ назадъ. Мы ожидаемъ очень веселаго сезона, и если вамъ вздумается побывать въ Лондонѣ, то ваша комната будетъ къ вашимъ услугамъ, на весь іюнь или на часть его, какъ хотите. Нечего говорить вамъ какъ я буду рада вамъ, но къ сожалѣнію, я врядъ ли могу пригласить къ себѣ и Констанцію."
Съ одной стороны она положила на вѣсы веселый Лондонскій сезонъ, балы, оперу, празднества и блескъ дружбы ея съ великосвѣтскою мистрисъ Виллертонъ, а съ другой стороны, дочь свою, сердце которой можетъ-статься разбивалось въ мрачномъ Бретонскомъ монастырѣ, извѣстномъ своимъ успѣшнымъ укрощеніемъ непокорныхъ дѣвицъ, и нечего говорить на какой сторонѣ оказался перевѣсъ. Мистрисъ Конвей пріѣхала въ Лондонъ, такъ же какъ и прибыла тогда въ Парижъ, то-есть одна.
Лордъ Гильтонъ, осторожно наведенный на разговоръ о дѣлахъ своихъ Джекомъ, становился все сообщительнѣе; однимъ изъ хорошихъ признаковъ его выздоровленія было и то что онъ старался оправдать себя касательно вещей о которыхъ онъ, какъ онъ справедливо предполагалъ, говорилъ безсознательно во время своей болѣзни.
-- Вѣдь Мартинъ Блексемъ былъ здѣсь, Джекъ, не правда ли?
-- Да, былъ; и онъ всякій разъ когда я его вижу съ большимъ участіемъ спрашиваетъ объ васъ.
-- Онъ былъ здѣсь на прошлой, или на запрошлой недѣлѣ?
-- О, гораздо прежде; онъ не былъ въ Лондонѣ съ тѣхъ поръ какъ вы въ первый разъ встали съ постели.
-- Это не хорошо съ его стороны не навѣстить меня еще разъ: это не похоже на Мартина, говорилъ графъ.-- Я тогда и до половины не досказалъ ему всего что хотѣлъ.
-- Вы вовсе не видали его тогда. Вы были слишкомъ больны для того чтобы видѣть кого бы то ни было, а говорить съ кѣмъ-нибудь вы и подавно не могли, возразилъ Джекъ.
Въ продолженіе нѣсколькихъ минутъ графъ сидѣлъ молча и задумавшись.