Въ жизни Бертрама Эйльварда были обстоятельства пустившія глубокіе корни въ почву на которой вращается эта исторія. Въ свое время читатель увидитъ въ какомъ направленіи дали они ростки, и какого рода плоды они принесли. Пока мы отправимся вслѣдъ за его старшею дочерью и посмотримъ какъ онъ провелъ первую ночь въ Лондонѣ, въ которомъ не былъ предъ тѣмъ уже цѣлыхъ двѣнадцать лѣтъ.
Онъ занималъ отдѣленіе которое мистрисъ Граутсъ, его настоящая хозяйка, заблагоразсудила называть "своими гостиными". Въ сущности же, одна изъ двухъ комнатъ (раздѣленныхъ складными ширмами) была убрана въ видѣ спальни, и въ этой-то комнатѣ спалъ, или скорѣе, старался заснуть мистеръ Эйльвардъ. Кровать его, покрытая занавѣсью, того зеленовато-желтаго цвѣта который всегда невольно напоминаетъ какъ зрѣнію, такъ и обонянію нашему о крайнихъ мѣрахъ предпринятыхъ недавно красильщикомъ и пятновыводчикомъ -- занимала около половины всей комнаты, имѣвшей всего одно окно, открывавшее видъ на четыре задніе двора, и заносившее оттуда запахъ сосѣднихъ конюшенъ. Какимъ бы узоромъ ни обладалъ нѣкогда Киддерминстерскій коверъ, въ настоящую минуту трудно было судить о его достоинствѣ, ибо онъ давно весь вылинялъ и истерся. Обои на стѣнахъ были грязные, потолокъ тоже грязноватый, глиняная посуда на умывальникѣ была вся разнокалиберная, а зеркало никакъ не могло держаться прямо между двумя столбиками и уныло повѣсило голову, несмотря на многочисленные свертки бумажекъ подсунутые подъ него съ цѣлью его поддержки. Единственная вещь во всей комнатѣ не имѣвшая жалкаго и обветшалаго вида было поясное изображеніе мистрисъ Граутсъ, которая, разряженная въ пунцовый бархатъ и перебирая пальцемъ толстую золотую цѣпочку, одобрительно улыбалась, глядя со стѣны почти у подножія кровати, и казалось, сторожила, подобно среднихъ лѣтъ херувиму, сонъ своихъ жильцовъ.
Первая комната обладала всѣми прелестями какія могли только сообщить ей коричневыя занавѣски, набитая конскимъ волосомъ мебель и похороннаго вида шкафъ (очевидно близкій родственникъ мавзолея изъ чернаго дерева, исполнявшаго роль кровати въ сосѣдней комнатѣ). Но за то вы могли видѣть большую часть Риджентъ-Стрита изъ окна выходившаго на эту знаменитую улицу. Видѣть изъ окна Риджентъ-стритъ весьма пріятно днемъ; но когда трескъ и стукотня ея находятся надъ самымъ ухомъ ночью, то это обстоятельство не особенно способствуетъ къ успокоенію человѣка страдающаго хроническою лихорадкой и подагрой и привыкшаго къ деревенской тишинѣ на островѣ Вайтѣ.
Въ этой-то "собачьей канурѣ" (мы употребляемъ его собственное сильное выраженіе) очутился вчера вечеромъ, въ половинѣ девятаго, только-что прибывшій въ Лондонъ разборчивый мистеръ Эйльвардъ; было уже поздно искать другую квартиру, а путешествіе такъ утомило его что онъ не былъ въ состояніи переѣхать въ гостиницу. И тутъ-то -- старинные враги его, лихорадка и подагра, завладѣвшіе имъ много лѣтъ тому назадъ въ Аравійскихъ степяхъ и съ тѣхъ поръ съ жестокою точностью заявлявшіе свои права надъ нимъ каждую недѣлю, снова напали на него и уложили его, дрожащаго и пылающаго въ жару, на вышеупомянутый мавзолей чернаго дерева, между тѣмъ какъ намалеванная мистрисъ Граутсъ смотрѣла на него, играя своею цѣпочкой и одобрительно улыбаясь.
Впрочемъ нашему страдальцу оставалось большое утѣшеніе. Онъ имѣлъ, наконецъ, дѣйствительную, законную, основательную причину быть недовольнымъ своимъ другомъ и повѣреннымъ по дѣламъ, Джорджемъ Чампіономъ старшимъ, членомъ извѣстной фирмы, Чампіонъ съ сыномъ и Дэй въ Линкольнъ-Иннѣ. Говорю, наконецъ, потому что въ продолженіи десяти лѣтъ онъ все старался провертѣть какую-нибудь дирочку въ платьѣ этого острожнаго джентльмена, и постоянно приходилъ къ убѣжденію что такъ же легко было бы пробуравить панцырный корабль. Такому тщеславному и раздражительному человѣку какъ Бертрамъ Эйльвардъ страшно досаждало сознаніе что онъ обязанъ избавленіемъ отъ непріятныхъ послѣдствій всѣхъ своихъ глупостей такту и искуснымъ дѣйствіямъ своего повѣреннаго. Еще болѣе бѣсило его то что онъ никогда не могъ ни въ чемъ обвинить его самъ. Я думаю всякій изъ насъ помнитъ восторгъ испытанный имъ при видѣ своего учителя, попавшагося въ (дѣйствительный или воображаемый) просакъ. Не очень пріятно бываетъ, когда при игрѣ въ крикетъ чей-нибудь мячъ убиваетъ на повалъ находящагося отъ него въ тридцати саженяхъ фазана, того самаго по которому мы дали промахъ въ десяти саженяхъ; или когда мы вдругъ узнаемъ о помолвкѣ какого-нибудь неизвѣстнаго господина съ богатою наслѣдницей, на которую мы сами имѣли виды, но за то весьма утѣшительно для насъ, если мы можемъ приписать весь успѣхъ другаго гнуснѣйшей случайности, или же доказать что намъ ничего бы не стоило одержать верхъ надъ счастливцемъ, если мы бы только захотѣли этого.
Мистеръ Эйльвардъ былъ наконецъ въ правѣ сердиться на вѣчно безукоризненнаго Чампіона. Онъ писалъ ему что ѣдетъ въ городъ и просилъ его нанять ему квартиру, потому что ему придется, вѣроятно, прожить довольно долго въ Лондонѣ, а гостиницъ онъ терпѣть не могъ. Адвокатъ зналъ насколько онъ былъ взыскателенъ и все-таки принудилъ его поселиться въ этой "собачьей канурѣ". О, это было черезчуръ дурно со стороны Чампіона. Это было просто-на-просто непростительно, безсердечно, неблагородно, оскорбительно и пр. и пр. Онъ не разсудилъ при этомъ что адвокатъ вовсе не обязанъ пріискивать квартиры своимъ кліентамъ; что въ настоящее время парламентскихъ и законодательныхъ собраній, каждый часъ стоилъ его другу около пяти фунтовъ, и что къ тому же онъ предупредилъ о своемъ порученіи ровно за полдня до своего пріѣзда. Вслѣдствіе всего этого, Чампіонъ старшій перебросилъ письмо Чампіону младшему, говоря чтобы тотъ "устроилъ какъ-нибудь это дѣло". Чампіонъ младшій передалъ это порученіе старшему конторщику, сказавъ чтобы кто-нибудь "позаботился объ этомъ". Главный же конторщикъ сказалъ разсыльному конторщику чтобы тотъ "не забылъ этого порученія", окончивъ свои дѣла въ Темплѣ, въ Англійскомъ Банкѣ и въ Вестминстерѣ, и сдавъ всѣ нужныя бумаги въ Ислингтоунъ и въ Фиглей-ридѣ. Разсыльный конторщикъ, хотя чуть было не потерялъ совсѣмъ головы, при мысли обо всемъ что предстояло ему передѣлать въ теченіи этого дня -- вспомнилъ однако о нѣкоемъ юношѣ служившемъ у ихъ поставщика конторскихъ принадлежностей; звали этого юношу Берриджеромъ и -- но дѣло не требуетъ дальнѣйшихъ объясненій. Мамаша мистера Берриджера была мистрисъ Граутсъ, (родитель мистера Берриджера уже давно переселился къ своимъ предкамъ), та самая дама, въ пунцовомъ бархатѣ и съ золотою цѣпочкой, что улыбалась мистеру Эйльварду въ то время какъ тотъ лежалъ, пылая лихорадочнымъ жаромъ и гнѣвомъ на коварнаго Чампіона.
-- Есть тамъ кто-нибудь? Кто тамъ такое? закричалъ онъ, разслышавъ въ сосѣдней комнатѣ легкіе шаги своей дочери,
-- Это я, Мери, я хотѣла узнать не нужно ли вамъ чего-нибудь. О, папа, неужели я разбудила васъ. Мнѣ такъ....
-- Разбудила меня! воскликнулъ отецъ.-- Да я думаю свинья и та бы не заснула въ такомъ мѣстечкѣ. Чампіонъ постыдился бы хоть самого себя; но я увѣренъ что онъ и тутъ найдетъ какое-нибудь извиненіе. Онъ всегда на все находитъ извиненіе. Чортъ его побери совсѣмъ!
-- Папа милый, не тревожьтесь, мы найдемъ квартиру получше завтра. Я пойду поищу, какъ скоро отопрутъ лавки.